Сакральный стиль древнерусского литературного языка + видео обзор

Литературный язык Киевской Руси (или древнерусский литературный язык) очень неоднороден по своему языковому составу. В связи с этим были выделены три типа древнерусского литературного языка: книжно-славянский, деловой и народно-литературный.

Книжно-славянский тип (КСТ) ДРЛЯ

Жанровая принадлежность

Церковно-книжные произведения, написанные русскими книжниками создаются в духе византийско-болгарской поучительной и житийной литературы. Авторы этих книг ориентируются на высокий стиль византийской литературы, язык их изощренно украшен, наполнен цитатами из священного писания, библейской символикой, цветистыми метафорами, красочными антитезами, риторическими оборотами. Преобладающими являются ЦС элементы.

Для выяснения особенностей КСТ ДРЛЯ наиболее интересным является анализ языка «Изборника 1076 г.», поскольку это единственный значительный по содержанию и объему текст 11 в., сохранившийся в подлиннике. В этом сборнике представлен ряд статей религиозно-учительского содержания, авторами которых являются Иоанн Златоуст, Святой Василий и др. (Подробный анализ языковых особенностей «Изборника» дает в своем учебнике А.И.Горшков). Мы же попробуем провести анализ в той последовательности и с учетом тех требований, которые будут предъявляться к вам на практических занятиях и экзамене.

Наблюдения над соотношением старославянских и русских вариантов свидетельствуют о значительном преобладании первых.

В области вариантов морфологических форм ориентация на ССЯ также очень заметна (падежные формы прилагательных типа НЕБЕСНЫЯ СИЛЫ, ДОБРУУМУ, причастия с суффиксами УЩ, АЩ, нестяженные формы имперфекта и др.)

Лексические особенности отражают характер текстов: преобладает лексика с отвлеченным, религиозно-философским значением; слова часто используются в переносном метафорическом значении (путь жития, простри сердечный сосуд, в волнах житейских и т.п.)

В синтаксисе хотя и не наблюдается специфически СС конструкций, но нет и конструкций характерных только для обиходной речи.

Но, как мы уже говорили ранее, формальные особенности состава языковых единиц не являются основным и единственным признаком того или иного типа языка. В «Изборнике» отчетливо выступает такое качество текста КСТ, как его продуманная специальная организация с помощью определенных приемов, нарочитая риторическая украшенность. Это обнаруживается в тонкой дифференциации синонимов (кыим путем идоша и коею стезею текоша) нарочитом сталкивании в одном контексте близких по смыслу слов; в умелом использовании антонимов (в малем животе противопоставляется вечной жизни), иногда целые периоды строятся на антонимических контрастах (буди понижен главою, высок же умом; очи имея в земли, умнеи же в небеси и т.д.)

Одним из наиболее характернных для КСТ ЛЯ является «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона, созданное в первой половине 11 в. (известен в копиях не ранее 15 вв.)

СОЗИБ – пример торжественного красноречия того времени. Это страстная проповедь.

Лингвистический анализ показывает преобладание соотносительных старославянских форм в фонетике и морфологии.

Неполногласие: мрак, глас, владычество, глава.

Слова с Щ: нощь, освещение, помощь.

Ра, ла в нечале слова: раб, работная.

Причастия с суф. ущ, ащ: рушаща, умалающа.

В лексике много греческих заимствований: евангелие, аггел, идол, апостол. В тексте употребляется большое количество древнееврейских имен: Синай, Агарь, Измаи.

Большое количество слов с отвлеченным значением: избавление, спасение, воскресение. Много сложных слов: благодатный, благоверный, тщеславие, многобожество и т.п.

Из синтаксических особенностей отметим следующие:

Конструкция «дательный самостоятельный», русское происхождение которой совершенно невероятно (Б.А.Ларин), представлена много раз: Явися Бог Аврааму, сѣдящу ему предъ дверьми куща своеа и под.

В СОБИЗ употребляется и такая книжная конструкция, как страдательный оборот: «како хранимы суть Господем.

В СОБИЗ большое количество сложноподчиненных предложений со СС союзами: аще (условный), егда (временной), себо (причинный), идеже (пространственный), якоже (сравнительный).

Дата добавления: 2018-06-27 ; просмотров: 1861 ; Мы поможем в написании вашей работы!

Источник

Сакральный стиль древнерусского литературного языка

3) Периодизация истории РЛЯ

РЛЯ прошел сложный путь развития от своего зарождения и становления до наших дней. В процессе развития РЛЯ выделяют различные периоды на основании изменений, происходящих внутри языка. Большинство лингвистов выделяют 4 периода в ИРЛЯ: 1) ЛЯ древнерусской народности, или ЛЯ Киевского гос-ва (11-13вв), 2) ЛЯ великорусской народности, или ЛЯ Московского гос-ва (14-17вв.), 3) ЛЯ периода формирования русской нации (17-1/4 19в.), 4) СРЛЯ.
Виноградов на основании принципиальных различий литературных языков в донациональную и национальную эпоху считал необходимым разграничивать 2 периода: I донациональный период (10-сер. 17в.), II национальный период (с сер.17в. до наст.времени). Донациональный период делится на 1) ЛЯ древнерусской народности (10-нач.12в) – образование и первоначальное развитие двух типов языка – книжно-славянского и народно-литературного; главная черта – взаимодействие и взаимовлияние древнерусских и старославянских элементов; 2) ЛЯ периода феодальной раздробленности (сер 12 – нач 14в.) – появление и усиление диалектных характерных черт, их проникновение в деловую письменность и другие жанры литературного типа. Национальный период делится на: 1) начальный период формирования русской нации и русского национального языка ( сер. 17 – сер. 19в) – язык народностей превращается в язык нации, тенденция к демократизации труда; возникает новая система, основанная на противопоставлении 2ух стилей: высокого и простого (низкого), главная роль в этот период принадлежит художественной лит-ре; 2) ЛЯ русской нации (2 пол 19в – нач. 20в.) – на первый план выдвигается научно-публицистический стиль; 3) РЛЯ на 20в – до наших дней – появляются новые общественные функции у ЛЯ: а) ЛЯ становится средством межнационального общения, б) функция мирового языка; значительные изменения произошли в семантической системе РЯ, а также стилистическое богатство РЯ в эту эпоху. Религиозный стиль и рекламный стиль считают подстилями публицистического.
Периодизация ИРЛЯ:
1. Древнерусский («киевский»): XI-XIV вв – начальный.
2. «Московский»: кон. XIV-XVI вв (старорусский) – возрождение старых традиций. Второе южнославянское влияние (1-е: у славян и болгар взяли книги)
3. XVII в. – создание современной системы русского языка.
4. Перелом, новое отношение к языку вообще: XVIII в. Петровский период (кон. XVII – 1/3 XVIII в.)
5. Ломоносовский период (сер. XVIII в.)
6. Екатерининский (кон. XVIII – нач. XX в.)
7. Пушкинский: период создания современного русского лит. языка.
8. XIX в. – золотой век русского лит. языка.
9. Лит. язык начала XX века: перелом языка, «серебряный век» (1900-е-10-е годы)
10. Советский период:
– 1917-20-е годы – меняется идеографическая сетка. В сам язык активно вторгается политика. Но это все не очень повлияло на изменения языка. Продолжение традиций нач. XX века с идеалогизацией.
– Сталинский период (1930-50-е годы). Своеобразное «ретро», возвращение к 19-му веку.
– 60-70-е – «оттепель» и «застой».
– с 80-х до сего времени.

Термин «ИРЛЯ» впервые употребил Я.К. Гротт, затем А.И. Соболевский и др. В общее употребление этот термин вошел лишь в 30-е гг. XX в. (Виноградов, Винокур). Важнейшая особенность ИРЛЯ как научной дисциплины – концептуальный характер. Можно выделить 2 концепции: 1) ИРЛЯ – история литературных текстов. Цель: выявление типических особенностей, на основе которых можно сформировать тексты и описать разновидности языка (Горшков). 2) ИРЛЯ – история нормы, причем особой (книжной) нормы. Книжная норма – это осознанно регулируемая обществом, «усваиваемая в процессе формального обучения и реализуемая в письменности и лит-ре». Главная особенность: рассмотрение ИРЛЯ через языковую ситуацию Древней Руси (Успенский).

Место ИРЛЯ
Ближе всего ИРЛЯ соприкасается с исторической грамматикой. НО! Историческую грамматику интересует прежде всего структурный аспект изучения языка (внутренняя история), а ИРЛЯ – функциональный аспект (внешняя история). ИРЛЯ – социолингвистическая дисциплина. ИРЛЯ изучает язык не только как средство общения, но и как средство культуры.

Понятие о ЛЯ и литературной норме.
Под литературным языком понимается обработанная форма любого национального языка, получающая реализацию в письменной и/или устной разновидности. Существуют более 40 определений этого термина.

Признаки:
1. Нормированность
2. Общеобязательность
3. Наддиалектный х-р
4. Полифункциональность
5. Стилистическая дифференциация.

Функции языка:
1. Коммуникативная 2. Когнитивная (получение, обработка, переработка, трансляция, сохранение информации) (Разговорный, научный стили) 3. Информативная (Офиц.-деловой) 4. Эстетическая (Художественный)
5. Воздействующая (Публицистический стиль).
В.В. Виноградов предлагает считать литературный язык историческим понятием, поэтому провести границу между донациональным и национальными периодами.
Особенности лит. языка донационального периода:

Отличия:
1. Не существовало кодифицированного лит. языка и разговорной речи
2. Не обслуживал все сферы общества.
3. Более свободно допускал наличие регионализмов.

Сходство:
1. Обработанность
2. Относительная наддиалектность
3. Нормированность
4. Стилистическая дифференциация.

Норма – совокупность наиболее устойчивых традиционных элементов языковой структуры, отобранных и закрепленных общественной языковой практикой. Нормы также исторически изменчивы.

Это проблема и лингвистическая, и литературная, и социальная. Т.к. в самом понятии РЛЯ есть и понятие русского языка и литературы. Литература зависит от языка, на котором она написана, язык зависит от литературы, которую пишет народ. Употребительность языковых элементов создает текст. Литературный язык – это обработанная форма общенародного языка, обладающая письменно закрепленными нормами. Норма – это правила применения языка, принятые и узаконенные литературой, признающиеся обязательными для всех и закрепленные в словарях и грамматиках. Нормы охватывают все языковые уровни.
В др.р. языке было скрытое нормирование – нормы выявлялись в тексте.
Литературный язык в первую очередь характеризуется наличием письменности. Это такая разновидность, которая функционирует как средство цивилизации. Потребность в литературном языке возникает, когда появляется потребность в возникновении гос-ти. Литературный язык – понятие историческое. При высокой гос-ти литературный язык отмирает.
Периодизация РЛЯ (В.В.Виноградов):
— эпоха донационального развития РЯ
1. литературный язык Др.р. народности (9 – нач.14 в.в.)
2. литературный язык великорусской народности (14 – нач.17 в.в.)
— эпоха национального развития РЯ
1. формирование национального РЯ (сер.17 в. – до Пушкина)
2. развития национального РЛЯ (от Пушкина – до нач.20 в.)
3. постреволюционный период (20 – нач.21 в.в.)

ЛЯ и ЯХЛ
Понятие ЛЯ уточн. на фоне другого: Я ХудЛит. (См. Югов, «Судьбы родного Слова»: ЛЯ и ЯХЛ – одно и то же). Эти понятия близкие, но не тождественные. Худ. Речь использует ЛЯ, потому мы можем изучать нормы ЛЯ по материалам твор. АСП и др.
ЛЯ – образец, стандарт, кот. мы обязаны следовать. История развития ЛЯ – это история укрепления стандартов.
Худ. речь – речь антистандартная. Чем оригинальнее отступление от стандарта, тем оригинальнее писатель-поэт.
ЛЯ – укрепление стандартов, ХР – разрушение. То, что в начале идет против нормы, позже может способств. возникн. новых норм.
Пример: До Кармазина – тронуть – прикоснуться, тронуться – сдвинуться с места. Карамз. это слово с пом. калькирования использ. в перен. значении «взволновать». Народ принял это слово, оно стало нормой. ХР создает новую норму через разрушение стандартов, ХР – разновидность общенародного Я, облад. особой нормой и особой (эстетич.) функцией.
В нач. 19 в. ХР была самым главн. источником лит. норм. В сер. 19 в. на 1й план вышла публицистика.

Вопрос о периодизации РЛЯ

Обычно – 5 периодов, но исп. разн. основ – внутриязыковой (Толстой, Успенс) / внеязыквой факторы (Виногр, Шахм)

ПЕРВАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ (внеЯ)
1. ЛЯ др-рус народности (ЛЯ вост слав): 10-11 в, до 14 в.
2. ЛЯ великорусской народности – с 14 по сер 17 в (13 в – дррус расп на 3: укр, белорус, великорус)
3. Новорусский период. ЛЯ русской нации. С сер 17 в по наше время
Но! Виногр выдел еще 4 и 5
4. Формирование рус. нации (18-АСП)
5. От АСП до наших дней; СРЛЯ

ВТОРАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ (внутриЯ; хар-р изменения книж нормы)
1. 1е ЮжноСлав Влияние 10-13 вв
2. 2е ЮжноСлав Влияние 14-16 вв
3. 3е ЮжноСлав Влияние 17 в
4. Период подгот. и формиров. нового национ. литер. Я, 18 в.
5. СРЯ от АСП до наших дней

Были попытки выделять 6й период – советский (ученые Ленинградского Универа).

РЛЯ прошел сложный путь развития от своего зарождения и становления до наших дней. В процессе развития РЛЯ выделяют различные периоды на основании изменений, происходящих внутри языка. Большинство лингвистов выделяют 4 периода в ИРЛЯ: 1) ЛЯ древнерусской народности, или ЛЯ Киевского гос-ва (11-13вв), 2) ЛЯ великорусской народности, или ЛЯ Московского гос-ва (14-17вв.), 3) ЛЯ периода формирования русской нации (17-1/4 19в.), 4) СРЛЯ. Виноградов на основании принципиальных различий литературных языков в донациональную и национальную эпоху считал необходимым разграничивать 2 периода: I донациональный период (10-сер. 17в.), II национальный период () с сер. 17в. до наст. времени. Донациональный период делится на 1) ЛЯ древнерусской народности (10-нач.12в) – образование и первоначальное развитие двух типов языка – книжно-славянского и народно-литературного; главная черта – взаимодействие и взаимовлияние древнерусских и старославянских элементов; 2) ЛЯ периода феодальной раздробленности (сер 12 – нач 14в.) – появление и усиление диалектных характерных черт, их проникновение в деловую письменность и другие жанры литературного типа. Национальный период делится на: 1) начальный период формирования русской нации и русского национального языка ( сер. 17 – сер. 19в) – язык народностей превращается в язык нации, тенденция к демократизации труда; возникает новая система, основанная на противопоставлении 2ух стилей: высокого и простого (низкого), главная роль в этот период принадлежит художественной лит-ре; 2) ЛЯ русской нации (2 пол 19в – нач. 20в.) – на первый план выдвигается научно-публицистический стиль; 3) РЛЯ на 20в – до наших дней – появляются новые общественные функции у ЛЯ: а) ЛЯ становится средством межнационального общения, б) функция мирового языка; значительные изменения произошли в семантической системе РЯ, а также стилистическое богатство РЯ в эту эпоху. Религиозный стиль и рекламный стиль считают подстилями публицистического.

Источник

Сакральный стиль древнерусского литературного языка

В предыдущей главе нами был сделан вывод о происхождении древнерусского литературно-письменного языка как результате органического слияния восточнославянской народной речи и письменного древнеславянского языка. В памятниках, относящихся к периоду XI—XII вв., древнерусский литературно-письменный язык проявляется по-разному, в зависимости от целевой направленности и содержания тех произведений, которые он обслуживал. Естественно говорить поэтому о нескольких жанрово-стилистических ответвлениях литературно-письменного языка, или, иначе, о типах литературного языка древнейшей эпохи.

Вопрос о классификации таких разновидностей, или типов, языка в научных трудах и учебных пособиях трактуется различно и может быть признан одним из сложнейших вопросов русистики. Как нам кажется, главная трудность проблемы заключается в неточном употреблении и неразработанности терминов, которыми пользуются филологи, занимающиеся историей русского языка. Не решена также весьма сложная и запутанная проблема соотношения между древнеславянским языком русского извода и собственно древнерусским литературно-письменным языком в древнейший период его бытования. Неясен вопрос о двуязычии в Киевском государстве. Однако невзирая на трудности, встречающиеся на пути исследователя, эта проблема должна получить положительное решение хотя бы в порядке рабочей гипотезы.

Как уже упоминалось, В. В. Виноградов говорил о двух типах древнерусского литературного языка: церковнокнижном, славянском, и народно-литературном, выводя одновременно за пределы литературного языка язык древнерусской деловой письменности. Подобная же трактовка данной проблемы имеется и в курсе лекций А. И. Горшкова. Г. О. Винокур, правда условно, считает возможным признавать три стилистические разновидности литературно-письменного языка в киевскую эпоху: язык деловой, язык церковнокнижный, или церковно-литературный, и язык светско-литературный.

Иную трактовку вопроса о стилистических разновидностях древнерусского литературного языка мы находим в работах А. И. Ефимова. Этот ученый во всех изданиях своей “Истории русского литературного языка” выделяет в литературном языке Древней Руси две группы стилей: светские и церковноЬогослужебные. К числу первых он относит: 1) письменно-деловой стиль, отраженный в таких юридических памятниках, как “Русская правда”, а также договорных, жалованных и других грамотах; 2) стиль литературно-художественного повествования, запечатленный в “Слове о полку Игореве”; 3) летописно-хроникальный стиль, который, по А. И. Ефимову, сложился и видоизменился в связи с развитием летописания; и, наконец, 4) эпистолярный, представленный частными письмами не только на пергамене, но и на бересте. Эти светские стили, как полагает А. И. Ефимов, формировались и развивались в единстве и взаимодействии с теми стилями, которые он именует церковноЬогослужебными: 1) литургические стили (евангелия, псалтири); 2) житийный стиль, в котором, согласно его мнению, сочетались речевые средства как церковнокнижного, так и разговорно-бытового происхождения; наконец, 3) проповеднический стиль, нашедший свое отражение в творениях Кирилла Туровского, Илариона и других авторов.

Однако А. И. Ефимов, по нашему мнению, прав, когда он говорит о единстве и целостности древнерусского литературного языка, возникших в результате взаимодействия двух различных языковых стихий.

Некоторые исследователи, как языковеды (Р. И. Аванесов), так и литературоведы (Д. С. Лихачев), склонны рассматривать языковую ситуацию в Киевском государстве как древнеславянско-древнерусское двуязычие. Во-первых, широко понимаемое двуязычие предполагает, что все произведения церковного содержания, а также все переводные произведения должны рассматриваться как памятники старославянского языка и лишь произведениям светского характера и памятникам деловой письменности, включая записи и приписки на церковных рукописях, дается право считаться памятниками русского языка. Такова позиция составителей “Словаря древнерусского языка XI—XIV вв.” Во-вторых, сторонники теории древнерусского двуязычия вынуждены бывают признать, что даже в пределах одного произведения тот или иной древнерусский автор мог переходить с древнерусского языка на старославянский и наоборот, в зависимости от затрагиваемой в произведении или в его отдельных частях тематики.

По нашему мнению, целесообразно все же исходить из понимания древнерусского литературно-письменного языка, во всяком случае для киевской эпохи, как единой и целостной, хотя и сложной языковой системы, что непосредственно вытекает из нашей концепции образования древнерусского литературного языка, изложенной в третьей главе. Естественно выделять в составе этого единого литературно-письменного языка отдельные жанрово-стилистические разновидности, или стилистические типы, языка. Из всех предлагаемых классификаций таких стилистических ответвлений древнерусского литературного языка для первоначальной киевской эпохи кажется наиболее рациональной та, в которой выделяются три основные жанрово-стилистические разновидности, а именно: церковнокнижная, как ее полярная противоположность в стилистическом отношении — деловая (собственно русская) и как результат взаимодействия обеих стилистических систем — собственно литературная (светско-литературная). Естественно, что подобное трехчастное членение предполагает и промежуточные звенья классификации — памятники, в которых объединяются различные языковые черты.

Перечисленные стилистические разновидности древнерусского литературно-письменного языка отличались друг от друга преимущественно пропорцией образовавших их книжно-славянских и восточнославянских речевых элементов. В первой из них при безусловном преобладании книжно-славянской речевой стихии присутствуют в более или менее значительном числе отдельные восточнославянские речевые элементы, преимущественно как лексические отражения русских реалий, а также отдельные грамматические восточнославянизмы. Язык деловых памятников, будучи в основном русским, не лишен, однако, отдельных старославянских, книжных внесений в области как лексики и фразеологии, так и грамматики. Наконец, собственно литературный язык, как уже сказано, образовывался в результате взаимодействия и органического соединения обоих стилистически окрашенных элементов с преобладанием того или другого в зависимости от тематики и содержания соответствующего произведения или его части.

К текстам, в которых выделяется собственно русский письменный язык того времени, мы причисляем все без исключения произведения делового или юридического содержания, независимо от использования при их составлении того или иного писчего материала. К данной группе мы отнесем и “Русскую правду”, и тексты древнейших договоров, и многочисленные грамоты, как пергаменные, так и списки с них на бумаге, сделанные позднее, и, наконец, в эту же группу мы включаем и грамоты на бересте, за исключением тех из них, которые можно было бы назвать образцами “малограмотных написаний”.

К памятникам собственно литературной стилистической разновидности древнерусского языка мы относим такие произведения светского содержания, как летописи, хотя приходится учитывать разнохарактерность их состава и возможность иностильных вкраплений в их текст. С одной стороны, это отступления церковнокнижного содержания и стиля, как, например, известное “Поучение о казнях божиих” в составе “Повести временных лет” под 1093 г. или житийные повести о постриженниках Печерского монастыря в том же памятнике. С другой стороны, это документальные внесения в текст, как, например, список с договоров между древнейшими киевскими князьями и византийским правительством под 907, 912, 945, 971 гг. и др. Кроме летописей, к группе собственно литературных памятников мы относим произведения Владимира Мономаха (с теми же оговорками, что и относительно летописей) и такие произведения, как “Слово о полку Игореве” или “Моление Даниила Заточника”. Сюда же примыкают и произведения жанра “Хожений”, начиная с “Хожения Игумена Даниила” и др. Несомненно, к этой же жанрово-стилистической разновидности литературного языка примыкают в стилистическом отношении памятники древнерусской переводной литературы, заведомо или с большой долей вероятности переведенные на Руси, в особенности произведения светского характера, такие как “Александрия”, “История Иудейской войны” Иосифа Флавия, “Повесть об Акире”, “Девгеньево деяние” и др. Эти переводные памятники предоставляют особенно широкий простор для историко-стилистических наблюдений и по их относительно большому объему в сравнении с литературой оригинальной, и по разнообразию содержания и интонационной окраски.

Заметим еще раз, что мы не отвергаем тексты тех или иных собственно литературных произведений, оригинальных и переводных, если они дошли до нас не в подлинниках, а в более или менее поздних списках. Естественно, что при историко-лингвистическом и стилистическом анализе текстов подобного рода требуется особая осторожность, однако лексико-фразеологический и стилистический характер текста может быть, несомненно, признан более устойчивым во времени, чем его орфографические, фонетические и грамматические языковые черты.

Далее, в данной главе и в следующих за нею, мы даем опыты лингвостилистического анализа отдельных памятников древнерусской литературы и письменности киевской эпохи, начиная с памятников церковнокнижных по содержанию и стилю.

Обратимся к языку “Слова о Законе и Благодати” митрополита Илариона — ценнейшему произведению середины XI в.

“Слово о Законе и Благодати” приписывается Илариону, известному церковно-политическому деятелю эпохи Ярослава, поставленному им на Киевскую митрополию вопреки воле Византии, уроженцу Руси, опытному мастеру церковного витийства XI в. Выдающийся памятник искусства слова свидетельствует о большом стилистическом мастерстве его создателя, о высоком уровне речевой культуры в Киевском государстве того времени. “Слово о Законе и Благодати” до сих пор не изучалось в лингвостилистическом плане. Оно, к сожалению, не дошло до нас в подлиннике, и для изучения мы должны обращаться к спискам, самые старые из которых восходят ко времени не раньше рубежа XIII—XIV столетий, т. е. отстоят от момента создания памятника на два — два с половиной столетия.

Особую позицию в освещении вопроса о языке произведений Илариона заняли составители учебника по истории русского литературного языка, выпущенного во Львове,— В. В. Бродская и С. С. Цаленчук. В этой книге признается за языком Илариона восточнославянская речевая основа, авторы находят в “Слове. ” Илариона следы его знакомства с такими древнерусскими юридическими памятниками, как “Русская правда”, а к числу якобы восточнославянской лексики, встречающейся в его произведении, относят такие слова, как, например, девица или сноха, являющиеся общеславянскими.

Одной из причин того обстоятельства, что по поводу языка “Слова о Законе и Благодати” появились противоречивые и неосновательные высказывания, могло послужить то, что ученые не обращались к рукописям, сохранившим текст произведения, а ограничивались далеко не совершенными в текстологическом отношении изданиями. “Слово о Законе и Благодати” было впервые издано в 1844 г. А. В. Горским по единственному списку первой редакции памятника (Синодальный № 59I). Названным изданием и пользовались исследователи, судившие о языке “Слова. ”. Это же издание воспроизвел в своей монографии западногерманский славист Лудольф Мюллер.

Как показал Н. Н. Розов, публикация “Слова. ”, подготовленная А. В. Горским, неточна в лингвистическом отношении. А. В. Горский был вынужден идти навстречу пожеланиям тогдашних церковных властей, приспособляя язык памятника к тому стандарту церковнославянского языка, который преподавался в духовных учебных заведениях XIX в.

Для лингвистического изучения “Слова о Законе и Благодати” необходимо поэтому обратиться непосредственно к рукописям памятника. Старшим по времени из дошедших до нас списков “Слова о Законе и Благодати” может быть признан текст так называемых Финляндских отрывков. Правда, в названной рукописи он сохранился лишь в виде одного сравнительно небольшого фрагмента. Отрывок этот, состоящий из одного листа, исписанного в два столбца с обеих сторон, по 33 строки в каждом столбце, содержит центральную часть речи Илариона (рукопись хранится в БАН под шифром Финл. №37).»

Текст отрывка был полностью опубликован в 1906 г. Ф. И. Покровским, который и отождествил отрывок с произведением Илариона. Вслед за И. И. Срезневским, впервые обратившим внимание на рукопись, Ф. И. Покровский датировал ее XII—XIII вв. Более пристальное палеографическое изучение отрывка позволило О. П. Лихачевой уточнить датировку рукописи и отнести ее к последней четверти XIII в. Показания данного списка должны быть признаны особенно ценными в текстологическом отношении, так как он со всей несомненностью восходит к эпохе до второго южнославянского влияния и потому свободен от искусственной славянизации языка, отразившейся в более поздних списках.

Сопоставление списка Ф с изданиями Горского и Мюллера показывает, что он сохраняет более достоверные и первоначальные в отношении языка чтения.

С грамматической стороны список Ф выявляет, как и следовало ожидать, большую архаичность в употреблении словоформ, чем другие списки и издания. Так, если в позднейших текстах формы супина обычно последовательно заменены аналогичными формами инфинитива, то в списке Ф систематически выдерживается употребление супина в функции обстоятельства цели при глаголах-сказуемых, обозначающих движение: “Приде на землю посЬтитъ ихъ” (Ф, 3, 21—22); “не придохъ разоритъ закона нъ исполнитъ” (Ф, 2, 19—21).

Характерна мена гласного а на о в корне слова заря: “и закон по семь яко веч(е)рнАя зоря погасе” (Ф, 4, 24—25). В других списках и изданиях — заря или зарЬ (им. п. мн. ч.).

Поскольку список Ф, без сомнения, переписывался на территории древней Новгородской земли, отмечается в нем фонетический новгородизм: “къ овчамъ погыбшимъ” (Ф, 2, 18). В остальных текстах закономерное овцамъ.

Таким образом, привлечение данных из древнейшего списка “Слова. ”, несмотря на его отрывочность, позволяет в какой-то степени уточнить наши представления о первоначальной языковой основе памятника.

Обратимся к главному списку первой редакции “Слова. ” Илариона, положенному в основу изданий Горского и Мюллера. Названный список с достаточной точностью был воспроизведен Н. Н. Розовым в 1963 г. Этому исследователю на основании палеографических данных удалось внести поправку в общепринятую датировку списка Синод. № 591 и отнести его не к XVI в., как это было принято до сих пор, а к XV в. Наиболее ценный в текстологическом отношении список оказался, таким образом, на целое столетие древнее, что многократно повышает авторитетность его языковых показаний.

Список С содержит текст памятника, подвергшийся второму южнославянскому влиянию. Об этом свидетельствует систематическое употребление в нем буквы “юс большой” не только на месте этимологического носового гласного, но и вообще взамен графемы су, а также написание гласной а без йотации после других гласных: “от всякоа рати и планета” (С, 1946, 19). Приведем еще такое сугубо славянизированное написание: “не въздЬваемъ бо рукъ нашихъ к бгV тVж(д)ему” (с 198а, 4-5).

Очевидно, под воздействием того же второго южнославянского влияния форма полониша, которую мы отметили в списке Ф, заменена в С обычной церковнославянской плЬниша (С, 179а, 18). Однако тем показательнее для первоначальной языковой основы памятника, сохраненной вопреки славянизирующей моде текстом С, такая черта, как написание имени киевского князя с полногласным сочетанием: Володимера. В тексте С читаем: “Похвалимъ же и мы, по силЬ нашей, малыми похвалами, великаа и дивнаа сътворшааго нашего учи-телА и наставника великаго кагана нашеа земли Володимера” (С, 1846, 12—18). В изданиях Горского и Мюллера в данном месте обычная церковнославянская форма этого имени: “Владимера” (М, 38, 11—12). Нет сомнения, что именно написание с полногласием стояло в протографе “Слова. ”. Это тем более очевидно, что несколько ниже в списке С сохранено и другое своеобразное написание того же имени с гласным о после буквы л в первом корне: “благороденъ от благородныих, каганъ наш Влодимер” (С, 185а, 9—10). Ср. подобное же написание с явным следом ранее стоявшего в тексте полногласия: “соущаа в работЬ в плоненiи” (С, 199а, 7—8). В изданиях в обоих случаях вместо отмеченных написаний — обычные церковнославянские с неполногласием: “Владимер” (М, 38, 20), “въ плЬненiи” (М, 51, 15—16).

Типичны для словоупотребления в нашем памятнике такие лексемы, как котора (в значении спор, ссора ) и робичичь ( сын раба ). Отметим: “и бываахV междю ими многы распрЬ и которы” (С, 1726, 3—4); “и бывааху между ними распря многы и которы” (М, 26, 21—22).

Слово котора, изредка встречающееся в собственно старославянских памятниках, например в “Супрасльской рукописи”, весьма обычно для восточнославянской письменности старшей поры.

Не менее часты в тексте С флексии местоимения женского рода с Ь в род. пад.: “от неЬ” (С, 1706, 10), “къ рабЬ еЬ” (С, 1706, 16). В изданиях эти флексии тоже изменены на церковнославянские “от нея” (М, 25, 1), “къ раб в ея” (М, 25, 5).

Отмеченные написания в тексте С, как нам кажется, могут восходить либо к протографу “Слова о Законе и Благодати”, либо к одному из старейших промежуточных списков первой древнейшей редакции памятника. Наблюдения над языком списков должны быть систематически продолжены по мере дальнейшего текстологического изучения памятника, плодотворно начатого Н. Н Розовым.

Однако уже и сейчас могли бы быть сделаны некоторые предварительные итоговые выводы. Во-первых, лингвистическое и текстологическое изучение памятника следует проводить не по несовершенным его изданиям, а непосредственно по рукописи Во-вторых, даже выборочное обращение к этим источникам обязывает нас отказаться от поверхностного и предвзятого представления о языке “Слова о Законе и Благодати” как о языке “безупречно старославянском”.

Другой литературный памятник, созданный на рубеже XI и XII вв., посвящен прославлению первых русских князей-мучеников. Это одно из выдающихся произведений древнерусской литературы киевского периода — “Сказание о Борисе и Глебе”, отличающееся от других памятников той же тематики и объемом, и стилистическим своеобразием.

В Древней Руси “Сказание о Борисе и Глебе” бытовало и переписывалось параллельно с другим большим произведением — “Чтением о Борисе и Глебе”, автором которого признается известный писатель конца XI в. Нестор, черноризец Печерского монастыря.

Вопрос об относительной древности обоих названных произведений до сих пор не может считаться окончательно решенным. Мы склоняемся к мнению, высказанному Н. Н. Ворониным, который признал “Сказание” возникшим позднее “Чтения” и окончательно сложившимся в первые десятилетия XII в. (после 1115 г.), когда в него были включены ранее созданные источники. Происхождение “Сказания”, по-видимому, связано с деятельностью клира, служившего при церкви в Вышгороде, куда мощи князей были торжественно перенесены при их канонизации.

Ценность “Сказания о Борисе и Глебе” для истории русского литературного языка определяется не только ранним временем его создания, но еще и тем, что это произведение дошло до нас в древнейшем списке в “Успенском сборнике”,переписанном не позднее рубежа XII—XIII вв. Таким образом, расстояние между временем окончательного сложения памятника и датой дошедшего до нас списка не превышает ста лет.

“Сказание о Борисе и Глебе” принадлежит к числу наиболее ранних образцов древнерусского агиографического жанра и потому неразрывно связано с церковной традицией. Сам автор “Сказания. ” косвенно указывает на те произведения агиографической письменности, которые обращались в тогдашней Киевской Руси и могли служить ему примером для подражания. Так, автор, рассказывая о последних часах героя своего “Сказания. ”, князя Бориса, сообщает, что он “помышляет же мучение и страсть святого мученика Никиты и святого Вячеслава: подобно же сему бывьшю убиению (убьену)” (с. 33, строки 10—12). Здесь названы: первое— переведенное с греческого (апокрифическое) житие мученика Никиты, второе—чешское житие князя Вячеслава, умерщвленного в 929 г. по наветам его брата Болеслава. Вячеслав (Вацлав), причтенный к лику святых, признан был патроном Чехии.

Но, примыкая к агиографической традиции, произведения о Борисе и Глебе вместе с тем выпадали из нее, поскольку сами обстоятельства жизни и гибели князей не укладывались в традиционные схемы. Мученики обычно страдали и гибли за исповедание Христа, будучи побуждаемы мучителями отречься от него. Бориса и Глеба никто не принуждал к отречению. Убивший их князь Святополк формально числился таким же христианином, как и они. Жертвы политического убийства, Борис и Глеб были объявлены святыми не за исповедание веры, а за покорность их старшему брату, за проявление ими братолюбия, за кротость и смирение. Поэтому убедить церковные власти в святости князей было делом не простым и не легким, в особенности отстоять необходимость их канонизации перед византийскими церковниками. Не случайно, по свидетельству “Сказания. ”, сам киевский митрополит Георгий, грек по рождению и воспитанию, “бяше. не твьрдо вЬруя къ святыма” (с. 56, строка 21). На доказательство святости Бориса и Глеба и необходимости их прославления и направлено все “Сказание. ”.

В приведенном отрывке мы не находим восточнославянских речевых элементов, за исключением словосочетания уности моеЬ, оформленного по нормам фонетики и морфологии древнерусского, а не старославянского языка. И тот же торжественный книжный, древнеславянский язык обнаруживаем и далее на тех страницах, где оплакивается судьба юных князей дли прославляются их добродетели.

Однако, когда сообщается о фактах и о событиях, ясно проступают следы летописного источника, по-видимому, древнейшего “Начального летописного свода”, предшествовавшего появлению “Повести временных лет”. Так, мы видим там систематически выраженное восточнославянское фонетическое и морфологическое оформление собственных личных имен и географических названий: Володимеръ, Володимерь, Передъслава, Новгородьць, РостовЬ и т. д. На первых же страницах “Сказания” в его летописной части встречаем глаголы с восточнославянской приставкой рос- (“ростригъ ю красоты дьля лица ея”—с. 27, строка 12; с. 28, строка 1). Далее-характерный восточнославянизм розьный (вм. разный). Отметим, что этот языковой факт не был правильно понят даже переписчиком “Успенского сборника”, не узнавшим чуждого литературным традициям слова: “И посажа вся роснамъ землямъ в княжени. ” Вместо прилагательного роснамъ, очевидно, первоначально читалось розьнамъ. Разночтения к данному месту показывают, что и остальные писцы не воспринимали этого слова. Среди вариантов находим: различнымъ— Л; разднам—С; По зорным (?!)—М; празднамъ — Р; разнымъ— А. Некоторые писцы правильно поняли смысл, но передали его более привычными для позднейших периодов развития литературного языка формами, иные же вовсе исказили написанное.

В заключительной части “Сказания. ” повествуется о посмертных чудесах Бориса и Глеба, об открытии и перенесении их мощей. И здесь древнеславянская речевая стихия перемежается с русской. Отметим яркий пример внедрения в текст разговорной речи. В статье “О пренесении святою мученику” рассказывается о том, как при открытии мощей Бориса митрополит, взяв руку святого, благословлял ею князей: “И пакы Святославъ, имъ руку митрополичю и дрьжащю святаго руку, прилагааше къ вреду (к нарыву), имь же боляше на шии, и къ очима, и къ темени и по семь положи руку в гробЬ” (с. 56, строки 17—19). И когда начали петь литургию, “Святославъ же рече к Бьрнови: “НЬчьто мя на головЬ бодеть”. И съня Бьрнъ клобукь съ князя, и видЬ нъгъть святаго, и съня съ главы и въдасти и Святославу” (там же, строки 20—21). В словах князя, отраженных рассказом, несомненно, лежит печать речевой достоверности: так эти слова запомнились всем окружающим.

Мы видим и в этом древнейшем памятнике тот же письменный литературный язык старшего периода, язык смешанный, славяно-русский, язык, в котором восточнославянская речевая стихия дает себя знать порою даже сильнее и ярче, чем в нашем современном русском литературном словоупотреблении

Источник

Видео

Как перевести текст с древнерусского на русский? Подготовка к экзамену. Историческая грамматика

Как перевести текст с древнерусского на русский? Подготовка к экзамену. Историческая грамматика

Древнерусское литературное творчество

Древнерусское литературное творчество

Доклад «Отдел древнерусской литературы и Древлехранилище ИРЛИ (Пушкинского Дома) РАН»

Доклад «Отдел древнерусской литературы и Древлехранилище ИРЛИ (Пушкинского Дома) РАН»

ИСТОРИЯ ДРЕВНЕРУССКОЙ ОРФОГРАФИИ

ИСТОРИЯ ДРЕВНЕРУССКОЙ ОРФОГРАФИИ

Русский литературный язык. История рождения / Власть факта / Телеканал Культура

Русский литературный язык. История рождения / Власть факта / Телеканал Культура

Из древнерусской литературы. Литература 6 класс

Из древнерусской литературы. Литература 6 класс

Семинар «Памятники древнерусской мысли: исследования и тексты»

Семинар «Памятники древнерусской мысли: исследования и тексты»

Дерево и человек.Аспекты сакрального взаимодействия(аудио) Лектор-Кирилл Парфенов

Дерево и человек.Аспекты сакрального взаимодействия(аудио) Лектор-Кирилл Парфенов

«Древнеславянские литературы и книжность: новейшие исследования и научные проекты» День 3

«Древнеславянские литературы и книжность: новейшие исследования и научные проекты» День 3

Язык берестяных грамот (рассказывает лингвист Андрей Зализняк)

Язык берестяных грамот (рассказывает лингвист Андрей Зализняк)
Поделиться или сохранить к себе:
Добавить комментарий

Нажимая на кнопку "Отправить комментарий", я даю согласие на обработку персональных данных, принимаю Политику конфиденциальности и условия Пользовательского соглашения.