Серл дж философия языка + видео обзор

Философ Джон Серль о том, как язык конструирует реальность

Danil Burygin

Джон Серль получил известность в 1960–70-е годы благодаря своей теории речевых актов, философии сознания и искусственного интеллекта. Как возможна наука о сознании? Какова связь цивилизации и языка? Почему происходят социальные перемены и революции? Чем властные отношения животных отличаются от властных отношений людей? В лекции «Язык и социальная онтология» Джон Серль дает краткое описание своей теории речевых актов — что такое интенциональность, онтологическая субъективность и статусные функции.

Философия часто начинается с парадокса. Так я и начну. Парадокс следующий: есть целый класс фактов в мире, которые являются истинными, честными, объективными, но они являются фактами только посредством человеческой субъективности, они становится собой только тогда, когда мы их таковыми считаем. Бумажки, которые я ношу в кошельке, являются деньгами постольку, поскольку мы думаем, что это деньги. Но в то же время это факт — ведь, когда я расплачиваюсь ими в магазине, продавец не думает: «Может, это ты считаешь их деньгами, но кому ты нужен». Как это работает? Об этом будет данная лекция, но я хочу начать с разделения, которое мне кажется ключевым, разница между двумя значениями оппозиции субъективное-объективное.

Вы не представляете, сколько плохой философии строится на неумении видеть эту разницу — между эпистемологическим и онтологическим пониманием этого различения. К примеру, если я скажу, что Рембрандт родился в 1606 году — это то, что называют объективным фактом, эпистемологически объективным. Если я скажу, что Рембрандт лучший художник, чем Вермеер, то это будет эпистемологически субъективным оценочным утверждением. Но это разделение основано на более глубоком разделении форм бытия. Когда больно, щекотно или что-то чешется — эти ощущения существуют только при наличии субъекта, они онтологически субъективны. Горы, молекулы и тектонические плиты существуют вне зависимости от того, что люди о них думают — они онтологически объективны. Вот основной момент обсуждения: у вас может быть эпистемологически объективное суждение о такой области, которая является онтологически субъективной.

Деньги, частная собственность, национальность, университеты, коктейльные вечеринки и летние отпуска — все эти вещи являются тем, чем они являются, потому что мы так решили.

Когда я начал изучать мозг, я говорил нейробиологам: «Вам нужно скорее начать решать проблему сознания!» Стандартный ответ, который я получал: «Ну, в вашем понимании, сознание субъективно, в то время как наука объективна. Поэтому не может быть науки о сознании». Да, сознание онтологически субъективно, но нет причины, по которой у вас не может быть эпистемологически объективной науки об области, которая является онтологически субъективной. Очень долго пришлось доносить эту мысль, и теперь никто не говорит, что мы не можем изучать сознание, потому что оно субъективно, а наука объективна. Хороший пример — экономика. Экономисты часто забывают об этом, но область их исследований производится человеческой онтологической субъективностью — деньги, обмен, рынок.

Это была первая мысль, теперь нам нужно двигаться дальше. Что именно делает эти факты эпистемологически объективными? Деньги, частная собственность, национальность, университеты, коктейльные вечеринки и летние отпуска — все эти вещи являются тем, чем они являются, потому что мы так решили. Но каким образом можно иметь эпистемологически объективное знание об этих онтологически субъективных вещах, как это работает? Это происходит посредством применения определенных принципов. Первый принцип — различение относящегося к наблюдателю и независимого от наблюдателя. Все вышеназванные вещи относятся к наблюдателю. Они подразумевают соучастие наблюдателя, то, что я называю коллективной интенциональностью. Они существуют только потому, что мы как коллектив признаем эти вещи деньгами, частной собственностью и так далее.

Для чего существует коллективная интенциональность? Люди и некоторые животные обладают способностью приписывать вещам определенные функции. Функция всегда относится к наблюдателю. Например, мы приписываем функцию предметам, которые имеют определенное физическое строение, как кусок мела, который я держу. Но человек, в отличие от любого другого животного, насколько мне известно, способен приписывать функцию какому-либо предмету не только на основании его физического строения, но и на основании статуса этого предмета, обладающего свойством его коллективного признания. Я называю это статусными функциями. Здесь мы возвращаемся к бумажкам, которые лежат у меня в кармане. Их свойством является не физическое или виртуальное строение, но их коллективно признаваемый статус.

Все статусные функции являются результатом применения простого принципа. Когда я работал над языком, мне казалось, что существуют два вида правил. Есть регулирующие правила, вроде правостороннего движения. Но есть правила, которые не просто регулируют поведение, но создают саму возможность существования этого поведения. Самый очевидный пример — правила игры. То есть правила правостороннего движения регулируют деятельность, которая существует независимо от этих правил, а правила шахматной игры не существуют отдельно от самой деятельности.

Другими словами, существуют не только регулятивные правила, но еще и конституциональные. Эти правила всегда обладали одинаковой структурой: X считается Y в контексте C. Например, такая-то позиция считается шахом, такая-то форма шах понимается, как шах и мат. Вы удовлетворяете определенным условиям X и присваиваете себе статусную функцию Y. Мне казалось, что это отличная форма для описания структуры всей человеческой цивилизации. Мы постепенно выстраиваем сложное общество, с деньгами, правительствами, коктейльными вечеринками, летними отпусками, — с помощью повторения этой формулы.

Одна из вещей, которые феминистки открыли достаточно рано, — это функционирование лексики. Они не хотели, чтобы к ним обращались «леди», так как подобные выражения маркировали определенные статусные функции, которые они пытались преодолеть. То же самое наблюдалось в России, когда большевики пришли к власти.

Когда я опубликовал это, сразу появилось несколько интересных возражений, я хочу их упомянуть. Первое мне пришло самому. Вам не всегда нужно конституциональное правило. Есть просто решение, скажем, что Салли будет главой правления или капитаном бейсбольной команды. Нам необязательно нужно первоначальное конституциональное правило, что такие люди, как Салли, непременно обладают определенными статусными функциями. Другое возражение заключается в том, что существуют конституциональные правила без условия X. Мой любимый пример — это деньги. На самом деле большая часть денег в мире не имеет вообще никакого физического существования. Есть электронные данные в компьютерах банков, представляющие деньги. Но электронные данные — это не деньги, они их только представляют. То есть деньги существуют постольку, поскольку они представлены в данных, но само это представление не указывает на существующее независимо, а само по себе производит это существование. В философии приходится удивляться тому, что другие считают чем-то само собой разумеющимся. На свете много вещей, которые не имеют никакого физического воплощения. Корпорации относятся к самым оригинальным изобретениям человечества. У корпорации нет никакого физического существования. Да есть здания, офисы, но опять — это все само по себе не является корпорацией.

Таким образом, могут существовать независимые институциональные факты. Это заставило меня переосмыслить весь мой предыдущий анализ. Теперь мне нужно немного больше рассказать о языке. Интуитивно мы чувствуем, что эти институциональные факты не могут существовать без языка, в то время как язык может существовать без институциональных фактов. Мы можем представить себе общество, в котором есть язык, но нет государства или частной собственности. Но невозможно представить противоположное — общество с разветвленной системой государства, частной собственности и брака, в котором люди не могут говорить друг с другом. Почему? Что такое есть в языке?

Сначала я расскажу, как работает язык вообще. С эволюционной точки зрения, язык — это вершина, построенная на предъязыковых, биологически более примитивных формах интенциональности. Убеждения, желания, надежды, страхи — все они интенциональны. Англоязычных людей это понятие может привести в замешательство, потому что «интенциональный» звучит как intending — намеревающийся. Но намерения — это только одно из выражений интенциональности.

Итенциональность имеет типичную структуру — состояние и препозиция — вы верите, что идет дождь, боитесь, что идет дождь, надеетесь, что идет дождь и так далее. Вы создаете значение, навязывая состояние удовлетворенности, истины, согласно вашему высказыванию. Существует конвенция, согласно которой вы являетесь выразителем положения вещей, просто производя звуки — высказывания. Интенциональные состояния — убеждения, страхи, желания, любовь, ненависть, отвращение — выражают то, каким является мир или каким мы хотели бы его видеть. Тем не менее они являются предъязыковыми.

Серл дж философия языка

Что происходит, когда у вас появляется язык? Вы берете эти предъязыковые формы презентации и делаете их явными. Вышеназванные типы высказываний, обладающие структурой, имеют определенные условия, при которых они истинны или ложны, я называю их условиями удовлетворения. Мнение будет удовлетворительным, если оно правдиво, желание будет удовлетворительным, если оно удовлетворено, намерение — если оно имеет продолжение. Секрет понимания смысла высказывания заключается в том, что существует определенная конвенция, согласно которой мы производим звуки, которые обладают условиями удовлетворения. То есть высказывание «я думаю, что идет дождь» — будет удовлетворено, если идет дождь. Но когда я произвожу звук «идет дождь» — я перекладываю условия удовлетворения на сами звуки. Это великое изобретение человечества, потому что это изобретение значения. Когда вы делаете утверждение, вы представляете звук, который должен выражать то, как обстоят дела. Группа утверждений, объяснений, описаний — все, что может быть истинным или ложным, имеет направленное действие «слово-в-мир». Эти высказывания называются ассертивами, в них мы утверждаем факт. Но есть множество высказываний, не имеющих этой направленности, такие вещи, как приказы, обещания — их цель состоит не в том, чтобы показать истинное положение вещей в мире, но в том, чтобы показать, как бы мы хотели его видеть, в том, чтобы изменить мир. Это можно назвать направленным действием «мир-в-слово». Мы не говорим про эти высказывания, что они истинны или ложны, мы говорим про них, что они выполняются или не выполняются. Я называю этот тип высказываний директивами в случае приказов и указаний, и коммиссивами — в случае обещаний. Здесь опять появляется оригинальное изобретение человечества.

Есть еще один класс высказываний, которые делают что-то фактом, представляя вещь, которую мы хотим сделать фактом, как уже состоявшийся факт. Они создают реальность при помощи репрезентации этой реальности как уже существующей. Я называю этот тип высказываний декларативами. Теперь я сделаю важное утверждение. Вся институциональная реальность человечества — деньги, летние отпуска, водительские удостоверения — все это создается с помощью повторяющейся репрезентации, имеющей логическую форму декларативов, которые производят статусные функции. Будем называть их декларативами статусных функций. Таким образом, институциональная реальность одновременно создается и поддерживается с помощью многократного применения логической формы репрезентации реальности как уже существующей. Как это возможно? Разве это не похоже на заклинание — то, что мы можем создать реальность, просто произнеся набор слов?

То, что произошло в Тунисе и Египте, совершенно невероятно. Коллективная интенциональность работает до тех пор, пока в ней участвует весь коллектив. Один человек совершил самосожжение — и это разрушило целую систему статусных функций и распространилось, как пожар, по всей территории.

Одно из первых открытий этого явления принадлежит моему оксфордскому профессору Остину, который назвал это перформативными высказываниями — когда вы осуществляете действие посредством самого произнесения этого действия. Например, вы обещаете что-то сделать, произнося вслух это обещание. Или вы провозглашаете войну, говоря, что она провозглашена. Все эти высказывания декларативны. Во всех есть явный перформативный глагол. Однако не все декларативы имеют такой глагол, который указывает на тип речевого акта, который вы производите. Есть множество декларативов, которые выглядят вполне невинно. Мы берем американскую денежную купюру и видим на ней загадочное высказывание: «Данная банкнота является законным платежным средством по всем обязательствам, частным и государственным». Мы все эпистемологи и поэтому сразу думаем про себя: «Откуда они знают? Они произвели исследование? Есть доказательства?» Нет, они не открыли этого, они это утвердили, тем самым произведя факт. Так обстоит со всеми институциональными фактами. Барак Обама является президентом не физических свойств, не потому что у него какое-то особое президентское ДНК. Он президент, потому что существует коллективно признанный декларатив статусной функции, который делает его президентом. При этом мы не только создаем эту реальность, мы еще и сохраняем ее при помощи многократно повторяемых декларативов статусных функций. Они не обязательно имеются в явной форме. Для того чтобы сделать Салли боссом, не обязательно провозглашать: «Салли — босс!» Можно просто сказать: «Мы не можем решать эту проблему до того, как появится Салли». Все это логические формы декларативов статусных функций, потому что они создают факт посредством репрезентации этого факта.

Все это можно увидеть, если внимательно понаблюдать за социальными переменами. Одна из самых интересных социальных перемен — это изменение социального положения женщин, произошедшее в Америке и Европе за последние пятьдесят лет. Одна из вещей, которые феминистки открыли достаточно рано, — это функционирование лексики. Они не хотели, чтобы к ним обращались «леди», так как подобные выражения маркировали определенные статусные функции, которые они пытались преодолеть. То же самое наблюдалось в России, когда большевики пришли к власти. Они отменили все традиционные формы обращений, в которых проглядывала прежняя иерархия, и хотели, чтобы с того момента все обращались друг к другу просто «товарищ». Это все не безобидные замены, они очень важны. Потому что перемена в лексике ведет к перемене статусной функции. Как только вы получаете контроль над лексикой, вы получаете контроль над статусными функциями.

Ранее я говорил, что вся институциональная реальность производится речевыми актами в форме «X считается Y в контексте C». Теперь я должен пойти дальше и спросить, к какому типу принадлежит данный речевой акт по направленности его действия. Ответ будет — «декларатив». Декларативы всегда немного загадочны, и я не думаю, что религии могли бы существовать без веры в декларативы. Бог сказал: «Да будет свет». Какой это тип речевого акта? Это не означало «эй, вы, там, включите свет!». Это не было приказом и не было обещанием вроде «как только смогу, я сделаю вам свет, ребята!» Нет, это был декларатив, который произвел факт — сверхъестественный декларатив. У нас нет способности производить свет при помощи декларатива, но у нас есть похожая способность создавать деньги, собственность, государство и так далее, утверждая их существование. В этом состоит сущность человеческой цивилизации.

Теперь остается ответить на вопрос, что должно произойти после того, как мы утвердили существование факта. Почему это работает? Ответ таков: как только мы создали декларатив статусной функции, мы создали институциональный факт. Институциональный факт равен статусной функции. Зачем это нужно делать? Ответ — власть. Создавая статусную функцию, вы создаете власть. Вся человеческая иституциональная реальность состоит из различных видов власти, по большей части невидимых. Будучи профессором Калифорнийского университета, я обладаю определенной долей власти, я уполномочен — это позитивный тип власти. Но у меня есть и негативный тип власти — обязательства.

Некоторые думают, что права — это как пальцы, с которыми люди рождаются. Это не так, права человека признаются коллективом. Это была остроумная выдумка эпохи Просвещения, что быть человеком — это уже само по себе означает обладать статусной функцией, обладать правами.

Все институциональные факты производят то, что я называю деонтической властью, к которой относятся права, обязанности, полномочия и так далее. Опять же все это свойственно только человеку. В животном мире существует структура власти, статусные иерархии, есть альфа-самцы, альфа-самки, бета-самцы, бета-самки. Но у животных нет деонтологии власти. Сравните Барака Обаму с в группе приматов. Альфа-самец обладает властью, потому что все остальные его боятся. Но этот закон распространяется только до тех пор, пока альфа-самец сильнее других. Барак Обама же не встает каждый день с вопросом «смогу ли я сегодня опять побить всех остальных?» Потому что он обладает деонтической властью. Почему деонтическая власть создает цивилизацию?

Как только наша рациональность распознает статусные функции, в нас рождаются причины на них реагировать. Например, когда меня зовут прочитать лекцию в Осло, я отвечаю «да». Я создаю себе рациональную причину прочитать лекцию, которая не зависит от моих сиюминутных намерений, выражаясь простым языком, я даю обещание. В животном царстве все это невозможно, потому что права и обязанности могут существовать только тогда, когда они представлены в качестве существующей реальности. Они непременно относятся к наблюдателю, но точно так же они относятся к языку, потому что без концепта обязанности вы не можете осуществлять обязанность.

Первоначальная идея, что вы можете описать всю цивилизацию при помощи формулы «X считается Y в контексте C», невозможна, если вы не зададите себе вопрос: «Какого рода этот речевой акт?» Это декларатив, создающий факт, утверждая его. Цель этого всего заключается в создании деонтических властных отношений. В этих деонтических властных отношениях заключается секрет цивилизации, потому что они дают нам причины для действий, не продиктованных личными намерениями. Представления о человеческих правах — это опять же система статусных функций. Некоторые думают, что права — это как пальцы, с ними люди рождаются. Это не так, они признаются коллективом. Это была остроумная выдумка эпохи Просвещения, что быть человеком — это уже само по себе означает обладать статусной функцией, обладать правами.

Самое интересное для меня — это то, как можно применить всю эту теорию. То, что произошло в Тунисе и Египте, совершенно невероятно. Понимаете, коллективная интенциональность работает до тех пор, пока в ней участвует весь коллектив. Один человек совершил самосожжение — и это разрушило целую систему статусных функций и распространилось, как пожар, по всей территории. Мой любимый пример разрушения статусных функций — поразительная последовательность событий, после которой произошел крах Советской империи. Мы думали, что это перманентное разделение мира, что существует социалистический блок и капиталистический блок и так будет всегда. Никто не мог этого предугадать. Горбачев потерял уверенность в себе, это привело к потере уверенности элит, а когда элиты потеряли уверенность — вся система начала расшатываться, сопровождаясь оглушительными волнениями.

Источник

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Серл дж философия языка

Исаков Александр Николаевич – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Санкт-Петербургский государственный университет, Институт философии, кафедра философской антропологии, доцент, кандидат философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

199034, Россия, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 7–9,

тел.:+7 921 655 67 99.

Состояние вопроса: В современной философии можно наблюдать встречное движение мысли, с одной стороны – от аналитики языка к новому пониманию сознания, а с другой – в обратном направлении, от феноменологии сознания к прагматической теории языка. Интересно, что обе интеллектуальные стратегии приходят к достаточно похожим результатам в виде идеи коммуникативной рациональности.

Результаты: Можно выделить три понятия сознания в философии языка Дж. Сёрля.

1. Сознание как «сечение в мире», граница между «значимым» и «незначимым».

2. Сознание как коллективная интенциональность, источник институциональных фактов в широком смысле.

3. Сознание личности, производящее особый класс институциональных фактов – «обещаний/обязательств» – значимых исключительно с позиции первого лица.

Область применения результатов: Актуальное исследование социальной реальности и рационального человеческого действия предполагает соединение анализа языка и анализа сознания в единой познавательной стратегии.

Выводы: На всех этапах развития своей теории для Сёрля принципиально важна идея тождества логической структуры языка и сознания.

Ключевые слова: Сёрль; сознание; интенциональность; философия языка; социальная реальность; рациональность.

Language and Consciousness in the Philosophy of John R. Searle

Isakov Alexander Nikolayevich – Saint Petersburg State University, Department of Philosophy, Ph. D., Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

7–9, Universitetskaya nab., Saint Petersburg, 199034, Russia,

tel.:+7 921 655 67 99.

Background: There is a possibility to observe the counter-movement of thought in modern philosophy. On one hand – from the dimension of language to the new understanding of consciousness, and on the other, in the opposite direction – from the phenomenology of consciousness to the pragmatic philosophy of language. It is symptomatic that both strategies share the idea of communicative rationality.

Results: There are three general concepts of consciousness in J. R. Searle’s philosophy of language.

1. Consciousness as “a cross-section of the world,” the boundary between “significant” and “insignificant.”

2. Consciousness as collective intentionality, the source of institutional facts in general sense.

3. Personal consciousness which produce a special class of institutional facts – “promises / commitments” – significant only in the first person terms.

Research implication: A topical study of social reality and rational human action involves the connection of language analysis and analysis of consciousness in the single cognitive strategy.

Conclusions: Throughout the development of the theory of Searle, it, in contrast to the position of Frege and Wittgenstein, came from the idea of the identity of the logical structures of language and consciousness.

Keywords: Searle; consciousness; intentionality; philosophy of language; social reality; rationality.

В современной философии можно наблюдать любопытное встречное движение мысли, с одной стороны, от аналитики языка к новому пониманию сознания (Поздний Витгенштейн, Д. Остин, Д. Сёрль, Д. Деннет), а с другой, в обратном направлении – от феноменологии сознания к прагматической теории языка (К.-О. Апель, Ю. Хабермас). Интересно, что обе интеллектуальные стратегии приходят к достаточно похожим результатам в виде идеи коммуникативной рациональности, предписывающей человеческому поведению, и в первую очередь – языковому, этическое значение. Позиция Сёрля интересна также с точки зрения постепенного расширения понятия сознания от некоторого минималистского допущения до идеи свободной личности, наделённой свободной волей и самосознанием. Сёрль исходит из теории речевых актов Д. Остина, согласно которой речевой акт представляет собой образец человеческого поведения вообще и является действием в трояком смысле. Во-первых, это локутивный акт, отсылающий к какому-либо положению дел в мире (референция), во-вторых, это иллокутивный акт, т. е. непосредственное языковое действие, обращённое к широкому конвенциональному базису коммуникации (перформатив: приказ, просьба, обещание и т. п.) и, в-третьих, это перлокутивный акт, сообщающий некоторый смысл и предполагающий взаимопонимание в более узком, не конвенциональном аспекте. Оригинальность Сёрля состоит главным образом в его теории значения, опирающейся на идею интенциональности речевого акта. Каждое речевое действие, с этой точки зрения, выражает некоторое интенциональное состояние сознания – убеждение, намерение или желание – и таким образом обладает производной от этого состояния сознания интенциональностью, т. е. оно имеет направленность на те же факты и положения дел. Но кроме указанной репрезентативной интенциональности, направленной на мир, речевой акт обладает интенцианальностью другого рода, а именно, интенциональностью так называемого «намерения значения». Последняя направлена не на мир, а на границу между значащими и не обладающими свойством значения фактами мира. Иначе говоря, на границу между языком в его физическом обличье акустических артикуляций и другими объективными фактами мира. Благодаря «намерению значения», речевой акт ничего не репрезентирует, но как бы предъявляет или, как пишет Сёрль, презентирует некоторую логическую (по мысли Сёрля) структуру, которая, во-первых, принадлежит сознанию, а во-вторых, делает возможным приписывать интенциональность звукам, линиям и другим способам овеществления языка. В данном случае Сёрль, как нам представляется, уточняет известное положение Витгенштейна, высказанное им в «Трактате»: «Предложение может изображать всю действительность, но не в состоянии изображать то общее, что у него должно быть с действительностью, чтобы оно могло изображать её – логическую форму» [2, с. 25], и далее: «Предложение показывает логическую форму действительности. Оно предъявляет её» [2, с. 25]. Иначе говоря, язык выражает факты мира в силу того, что он обладает тождественной с ним логической структурой, сама же эта структура не выразима в языке. Сёрль как бы опосредует указанную позицию Витгенштейна своим допущением сознания. Не мир как таковой, но только особые факты мира, а именно ментальные состояния, наделённые интенциональностью, обладают логической структурой. Как пишет Сёрль в своей главной работе: «Интенциональность отличается от остальных биологических феноменов тем, что обладает логической структурой…» [6, с. 121]. И в другом месте: «Интенциональные состояния наделены логическими свойствами в силу того, что они суть репрезентации; смысл в том, что состояния эти, подобно лингвистическим сущностям, могут обладать логическими свойствами таким образом и с тем успехом, с каким камни и деревья ими обладать не могут…. Поскольку интенциональные состояния, подобно лингвистическим сущностям и в отличие от камней и деревьев, суть репрезентации» [6, c. 121]. Описанная концепция значения позволяет философии языка безболезненно, как полагает Сёрль, опереться на допущения сознания. Дело в том, что сознание в данном случае не представляет собой какой-то особый регион фактов, но есть лишь некоторое, говоря языком математики, «сечение» в мире однородных в своей дискретности фактов. Однако, с другой стороны, только посредством этой линии язык чем-то отличается от других физических событий. Иначе язык был бы просто ещё одним видом информационного процесса. Критикуя теорию искусственного интеллекта и когнитивистскую редукцию сознания к его информационному аналогу, Сёрль указывает на принципиальную нередуцируемость и нерепрезентативность сознания, поскольку, как мы видели, сознание не есть особый факт мира, но лишь линия на его поверхности. Но, в конце концов, как отмечает Сёрль в книге «Открывая сознание заново», главный недостаток тех, кто не допускает сознание, состоит в том, что они не допускают сознание. Сёрль хочет сказать этой тавтологией, что допущение сознания есть простой естественный жест, который, с одной стороны, ведёт к более ясной концепции значения, а с другой – позволяет ответить на простой вопрос: если мы, подобно Витгенштейну, начинаем с оппозиции Язык и Мир, то почему Язык? Однако в ходе дальнейшей эволюции теории Сёрля его понимание сознания существенно усложняется.

Мы остановимся на двух, как нам представляется, наиболее существенных моментах этой эволюции, представленных двумя его работами: «Конструирование социальной реальности» (1995) и «Рациональность в действии» (2001). В основе социальной реальности, по мысли Сёрля, лежит способность людей в процессе совместной деятельности налагать на грубые факты мира (т. е. неодушевленные факты) режим некоторой идеальной целесообразности или, как выражается Сёрль, назначать статус-функции. Таким образом, люди создают на поверхности грубых физических фактов новую реальность, состоящую из «институциональных фактов». За этой новой реальностью стоит, во-первых, присущая человеческому сообществу (как результат биологической эволюции) коллективная интенциональность или «Мы интенциональность», а во-вторых, то, что Сёрль называет «конструктивными правилами» [см.: 7]. Последние имеют логическую форму: «Х нужно считать У в контексте С». Наличие конструктивных правил отличает человеческую социальность от коллективного поведения животных. Если последнее подчинено инстинкту, и его вариативность ограничена, то люди творчески конструируют свою реальность, используя соглашения, но, главное, практикуя свободные игровые формы поведения на основе «конструктивных правил». По мысли Сёрля, эти правила функционируют наподобие языковых игр Витгенштейна, т. е. они достаточно гибкие, никогда не осознаются полностью, как фиксированные контракты, и способны творчески изменяться в процессе своего последовательного применения (итерирования). В результате, возникают непредсказуемые нелинейные эффекты таким образом, что правила, служащие изначально поддержке институциональных фактов, могут их же и разрушать – например, правила денежного обращения и крах денежной системы. Именно так люди создают и разрушают институциональные факты своего мира. С точки зрения Сёрля, принципиально важно, что все институциональные факты являются фактами, зависимыми от языка. Отметим, что интерпретация этой зависимости – один из наиболее тонких моментов в теории Сёрля. Суть сильной лингвистической зависимости заключена, по мнению Сёрля, в природе конструктивных правил – «Х есть У в С». Здесь Х есть грубый факт мира, скажем, черта на земле или линия камней, а У – идеальный факт коллективного сознания, например, граница между двумя общинами. Для того чтобы правило успешно действовало, оно должно быть репрезентировано в форме коллективной интенциональности. Но язык и является, по сути, единственной такой формой, в которой грубые факты мира могут быть соотнесены с фактами коллективного сознания, поскольку язык и сознание тождественны по своей логической структуре, как мы это видели раньше. Другими словами, на том основании, что в речевых актах презентируется логическая структура состояний сознания, Сёрль делает вывод, что эти же речевые действия способны репрезентировать отношение грубых фактов и фактов коллективного сознания значимым для этого сознания образом. Обратим внимание, что в своей работе, посвящённой социальной реальности, в отличие от «Интенциональности», Сёрль, вводя понятие коллективной интенциональности, тем самым приписывает сознанию статус особой фактичности, а именно фактичности институциональной реальности коллективного сознания, но при этом продолжает настаивать на логическом тождестве языка и сознания [см.: 7]. Таким образом, теоретическая стратегия Сёрля меняется. Сознание – это всё-таки особый регион фактов (институциональных), но эта его особость не имеет специального логического статуса. С точки зрения логики, эти факты сознания имеют ту же логическую размерность (значимость), что и любые другие факты языка, т. е. грубые факты мира, наделённые значением, поскольку создаются в условиях принципиальной зависимости, всякой совместной деятельности от языка. Вне языка не возможна, с точки зрения Сёрля, ни общезначимая мысль, ни совместное действие. Можно сказать, что здесь в теорию Сёрля проникает ощутимый дух кантовской мысли, обнаруживающей необходимость как закон координации двух случайностей. В данном случае случайно коллективное сознание, взятое само по себе (так сказать, онтологически), также случайны грубые факты нашего мира, их физический масштаб и размерность, но необходимым является взаимосвязь того и другого в институциональной реальности человеческой жизни, и способом предъявления этой необходимости является язык. Важно, что язык, с точки зрения такого понимания, не содержит в себе закон «предустановленной гармонии», но сам по себе есть особого рода практика, игра, в которой некоторая гармония предъявляется как становящаяся в процессе совместной деятельности и её истории.

Данный ход мысли получает дальнейшее развитие и даже некоторую форму теоретической рефлексии в работе «Рациональность в действии». Здесь Сёрль формулирует собственное понимание смысла рациональности применительно к человеческому поведению. С его точки зрения, главная черта человеческого поведения состоит в отсутствии непрерывной причинности, связующей в единой последовательности убеждения, мотивы и действия. Или иначе, человеческое поведение – это всегда действие в условиях разрыва. Таких разрывов всего три. Первый связан с общим осмыслением ситуации и формированием рационального плана действия или предварительного намерения. Этот процесс не может продолжаться бесконечно и предполагает осознанный выбор некоторого конечного основания. Второй связан с переходом от предварительного намерения к самому действию, что предполагает скачок от предварительного намерения к намерению в действии. И, наконец, третий связан с временной структурой действия и с волевым усилием, необходимым, чтобы довести его до конца. Все три момента предполагают решение свободной воли, которое и заполняет разрыв. Человеческому поведению, как полагает Сёрль, естественно мыслить свободно мотивированным, однако последнее обстоятельство не делает его иррациональным. Суть рациональности в данном случае состоит в необходимом согласовании свободы и институциональной реальности, только в которой возможно полноценное человеческое действие. Как мы видели, фундаментальным условием существования самой институциональной реальности является язык, а фундаментальным условием согласования свободной воли личности и институциональной реальности социума выступает особая форма языкового действия (речевого акта), а именно, «обещание». Эта форма учреждает специфический класс институциональных фактов – «обязательств», которые, в свою очередь, являются внешними рациональными основаниями свободной воли, т. е. таким внешним основанием, которое с необходимостью становится внутренним мотивом, когда придёт время. Тем самым свободный субъект, личность предписывает своему действию дискретную структуру, соразмерную институциональной реальности. Как пишет Сёрль: «Чтобы организовать своё поведение и распоряжаться им, нам нужно создать класс сущностей, аналогичных желаниям по логической структуре, но притом независимых от желания. Нам требуется, коротко говоря, класс внешних факторов мотивации, которые бы представляли основания для действия… Такие сущности связывают рациональных существ только при том условии, что рациональные существа свободно создают их как обязывающие их самих» [5, с. 233].

Другими словами, допущение свободной личности и. соответственно, самосознания становится у Сёрля, в отличие от его первоначального минималистского допущения и в отличие от допущения фактов коллективного сознания, источником новых институциональных фактов («класса сущностей»), но, с другой стороны, по аналогии с минималистским допущением можно сказать, что здесь также сознание (личности) проводит некоторую границу, но уже внутри фактов, наделённых значением. Суть нового разграничения в том, что с одной стороны оказываются институциональные факты, значимые с позиции третьего лица, а с другой – обязательства, репрезентированные обещаниями, которые значимы исключительно от первого лица. Поскольку только, с точки зрения первого лица, обещание, данное в прошлом, создаёт мотив действия в настоящем. Или ещё, иначе говоря, только с позиции первого лица общезначимость языка в случае обещания является основанием для взаимности всех свободных субъектов, т. е. всех возможных позиций первого лица. С нашей точки зрения, данная концепция в целом аналогична кантовской идеи морали как значимой только от первого лица. Как мы помним, с точки зрения Канта, у нас нет общезначимых критериев морального поступка, т. е. критериев с позиции третьего лица. Единственный способ, которым человек может убедиться в существовании морали, – это собственный поступок от первого лица. Но обратим внимание, что, в отличие от Канта, Сёрль не приходит к представлению о «царстве целей» или союза всех разумных и свободных существ, который является, можно сказать, последним рефрентом кантовской философии. В противоположность такому трансцендентальному умонастроению, Сёрль принципиально дистанцируется от какой-либо привилегированной моральной позиции, он просто указывает на значение позиции первого лица в случае такой специфической языковой и поведенческой практики, какой является «обещание». Эта практика не трансцендентальна и общедоступна, а смысл её можно подвергнуть анализу, не прибегая к категориям этики. Однако в ходе этого анализа с необходимостью обнаруживается некоторое этическое по сути качество, присущее данной практике, а именно особая взаимность всех свободных субъектов, связывающая их в институциональной фактичности обязательств. Отметим, что позиция Сёрля отлична не только от Канта, но и от более современной философской стратегии К.-О. Апеля. Последний предлагает нам продолжить мысль Витгенштейна «совместно с Витгенштейном и против Витгенштейна» [1, с. 254], а именно он обосновывает необходимость дополнить мир языковых игр особой трансцендентальной игрой разума, только которая и может стать основанием взаимности свободных субъектов в мире наподобие кантовского «царства целей». Сёрль, как мы видели, против всяких трансцендентальных оснований.

Можно было бы, правда, возразить, что с общезначимостью языка связана лишь формальная взаимность несвободных субъектов. То, что в традиции французского структурализма Ж. Лакан называл господством означающего. По сути, такое отношение – это признание без взаимности. Напомним, что, согласно концепции Лакана, субъект конституируется своей бытийной недостаточностью в дискурсе большого Другого [см.: 3]. Другой в данном случае символизирует безличную фигуру неограниченного Господства, изъятием из которой может быть только безумие. Закон или дискурс Другого требует безусловного признания, но никогда не отвечает взаимностью. Понятно, что подходы Лакана и Сёрля к языку принадлежат разным теоретическим мировоззрениям, но, тем не менее, это различие как некий фон позволяет понять, возможно, что-то существенное и в позиции Сёрля. А именно тот факт, что с принципиальной для Сёрля точки зрения, как мы полагаем, этическая взаимность свободных субъектов и формальная взаимность как следствие общезначимости языка принципиально неразделимы, поскольку нельзя разделить процесс формирования человеческого поведения и условия формирования языка. Язык – это практика, и в том числе и не в последнюю очередь – практика свободы в условиях институциональной реальности. Суть этой практики состоит в том, что, давая обещание, человек как бы пересекает некоторую границу и открывает новую сферу значений с точки зрения первого лица и уже с этой позиции наделяет тривиальную общезначимость языка этическим смыслом взаимности свободных субъектов. Другими словами, человек учится свободе в многообразных языковых практиках, создавая всё новые формы обязательств и репрезентируя их посредством обещаний.

Подведём некоторый итог наших наблюдений. Как мы полагаем, в теории Сёрля, учитывая развитие его теоретической программы, можно выделить три понятия сознания.

1. Сознание как «сечение в мире», граница между «значимым» и «незначимым».

2. Сознание как коллективная интенциональность, источник институциональных фактов в широком смысле.

3. Сознание личности, производящее особый класс институциональных фактов – «обещаний/обязательств» – значимых исключительно с позиции первого лица.

Во всех трёх случаях для Сёрля принципиально важна идея тождества логической структуры языка и сознания. В первом случае это тождество позволяет опосредовать отношение Языка и Мира так, чтобы можно было ответить на вопрос: Почему Язык? Во втором позволяет понять, как язык способен репрезентировать отношение фактов сознания и физических фактов в мире и тем самым делает возможным само существование институциональной реальности. В третьем – позволяет провести границу уже внутри региона институциональных фактов и в принципе ответить на кантовский вопрос: как возможно помыслить свободу в царстве природы?

1. Апель К.-О. Трансформация философии. – М.: Логос, 2001. – 339 с.

2. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Философские работы. Часть 1. – М.: Гнозис, 1994. – С. 2 – 73.

3. Лакан Ж. Ниспровержение субъекта и диалектика желания в бессознательном Фрейда / Инстанция буквы в бессознательном или судьба разума после Фрейда. – М.: Логос, 1997. – С. 148 – 183.

4. Сёрль Дж. Открывая сознание заново. М.: Идея-Пресс, 2002. – 256 с.

5. Сёрль Дж. Рациональность в действии. М.: Прогресс-Традиция, 2004. – 336 с.

6. Searle J. R. Inntentionality: An Essay in the Philosophy of Mind. Cambridge: CambridgeUniversity Press, 1983. – 278 с.

7. Searle J. R. The Construction of Social Reality. New York: Free Press, 1995. – 256 с.

1. Apel K.-O. Transformation of Philosophy [Transformatsiya filosofii]. Moscow, Logos, 2001, 339 p.

2. Wittgenstein L. Logical-Philosophical Treatise [Logiko-filosofskiy traktat]. Filosofskie raboty. Chast 1 (Philosophical Works. Part 1). Moscow, Gnozis, 1994, pp. 2 – 73.

3. Lacan J. The Subversion of the Subject and the Dialectic of Desire in the Freudian Unconscious [Nisproverzhenie subekta i dialektika zhelaniya v bessoznatelnom Freyda]. Instantsiya bukvy v bessoznatelnom ili sudba razuma posle Freyda (Instance of a Letter in the Unconscious or Destiny of Sense after Freud). – Moscow, Logos, 1997, pp. 148 – 183.

4. Searle J. R. The Rediscovery of the Mind [Otkryvaya soznanie zanovo]. Moscow, Ideya-Press, 2002, 256 p.

5. Searle J. R. Rationality in Action [Ratsionalnost v deystvii]. Moscow, Progress-Traditsiya, 2004, 336 p.

6. Searle J. R. Inntentionality: An Essay in the Philosophy of Mind. Cambridge, CambridgeUniversity Press, 1983, 278 p.

7. Searle J. R. The Construction of Social Reality. New York, Free Press, 1995, 256 p.

Источник

Видео

Философия языка

Философия языка

Язык как философская проблема — Диана Гаспарян / ПостНаука

Язык как философская проблема — Диана Гаспарян / ПостНаука

Ph от ВШЭ #4 Философия языка. Почему слова что-то значат - Основы философии / Твоя Жизнь Твой Текст

Ph от ВШЭ #4 Философия языка. Почему слова что-то значат - Основы философии / Твоя Жизнь Твой Текст

Философия языка (рассказывает философ Аркадий Недель)

Философия языка (рассказывает философ Аркадий Недель)

Биологический натурализм. Теория сознания Джона Серла. В.Васильев

Биологический натурализм. Теория сознания Джона Серла. В.Васильев

Философия языка.

Философия языка.

Васильев В.В. - Философия сознания. Новейшие тенденции - 10. Дж. Серл (продолжение) и Д. Деннет

Васильев В.В. - Философия сознания. Новейшие тенденции - 10. Дж. Серл (продолжение) и Д. Деннет

Сегизбаева К.К.Общее языкознание.Философия языка Вильгельма фон Гумбольдта

Сегизбаева К.К.Общее языкознание.Философия языка Вильгельма фон Гумбольдта

2 1989-90 - Язык философии

2 1989-90 - Язык философии

1989-90 - Язык философии

1989-90 - Язык философии
Поделиться или сохранить к себе:
Добавить комментарий

Нажимая на кнопку "Отправить комментарий", я даю согласие на обработку персональных данных, принимаю Политику конфиденциальности и условия Пользовательского соглашения.