Язык живой организм примеры + видео обзор

Кофе руссиано с сосулями: Куда катится русский язык?

Нет ничего беспощаднее русских споров вокруг родного языка. Они породили целые субкультуры — от граммар-наци и любителей «ятей» до умышленно коверкающих речь падонков. Еще живы в памяти интернет-битвы на почве того, какого рода «кофе» и на каком слоге ударение в слове «звонит», а лингвисты уже подкинули новую тему. Слово «сосуля» признано нормативным. Вызовет ли это новый крестовый поход против осквернения языка Пушкина и Толстого, да и нужен ли он? Эксперты рассказали Pravda.Ru, как следует относиться к изменению норм родной речи.

Язык живой организм примеры

Впервые ревнители чистоты русского языка вздрогнули, когда слово «сосули» употребила Валентина Матвиенко, еще будучи губернатором Санкт-Петербурга. Она внесла предложение «сбивать сосули лазером». Это вызвало шквал насмешек. Однако теперь представительница Службы русского языка Российской академии наук заявила, что слова «сосулька» и «сосуля» являются равнозначными.

Главный редактор сайта Грамота.Ру, кандидат филологических наук Владимир Пахомов в интервью Правде.Ру полностью поддержал коллегу.

— Вы обосновывали средний род слова «кофе» тем, что в первой половине ХХ века похожие слова «авто», «метро» и «кино» тоже были мужского рода, однако потом норма подстроилась под язык. А что вы скажете в оправдание «сосули»?

— То, что слово «сосуля» давно есть в словарях. В словаре Даля оно зафиксировано как равноправное «сосульке», так что в заявлении нет ничего нового. Другое дело, что это слово за последнее время почти вышло из употребления. Тем не менее, в русском языке оно давно существует, и ничего в нем необычного нет.

— Нужно ли защищать русский язык от изменений?

— Относиться к изменениям в русском языке следует так же, как к тому, что Земля вращается вокруг Солнца. Это абсолютно естественный процесс. Хорошо, что язык меняется, потому что не меняются только мертвые. Если русский язык меняется, значит, он живой, значит, это здорово. Вот если в языке ничего не меняется, тогда надо бить во все колокола.

Русский язык постоянно обогащается, у слов появляются какие-то новые значения, происходит изменение ударений и пр. Это длительный длительный процесс, но идущий постоянно. Например, часто употребляется слово «озвучить» в значении «сказать». То есть не в привычном нам значении «фильм озвучить», а «озвучить версию», например. Говорить об этом как об ошибке, наверно, было бы упрощением. Думаю, мы все-таки имеем дело с изменением значений, с постепенным появлением новых, которые еще не нашли отражения в словарях, но, может быть, со временем найдут.

Все это очень долгие процессы, и словари всегда с очень большим опозданием фиксируют изменения в правилах. Они должны поддерживать, пока есть возможность, прежнюю норму. Лишь когда уже никак не уйти от того, что это стало фактом языка, только тогда это вносят в словари.

— А что делать с новыми словами из иностранных языков? Принимать?

— Язык сам разберется. Нам ничего не нужно делать. Не нужно принимать никаких законов, актов и тому подобных ограничений. Язык никогда не берет то, что ему не нужно. Если слово в языке оказалось, значит, это слово языку для чего-нибудь да нужно. Значит, оно все-таки передает несколько другой оттенок значения, чем русское слово, возможно, у него какая-то другая эмоциональная окраска и т. д.

Абсолютно точный синоним с точно таким же значением и такой же окраской язык просто не примет. Если слово появилось, значит, для чего-то нужно. И опять же пройдет какое-то время, и если окажется, что это слово в языке лишнее, оно само исчезнет, как бы мы ни старались его удержать. А если окажется, что это слово языку нужно, оно в языке закрепится, как бы мы ни старались от него избавиться. Не надо вмешиваться в естественный ход языка.

Председатель Российской риторической ассоциации, доктор филологических наук, профессор Владимир Аннушкин считает, что к изменения нужно относиться спокойно и рабом норм языка быть не нужно.

— Как вы относитесь к тому, что русский язык меняется? Нужно ли бороться за сохранение языка, или его изменение — это естественный и неизбежный процесс?

— Русский язык меняется, но существует норма, которой желательно придерживаться. В то же время наш язык расцвечивается некоторыми территориальными особенностями и даже определенными своеобразными личными находками или изменениями, которые бывают в речи того или иного человека.

Когда Валентина Матвиенко употребляет слово «сосуля», то для меня как человека, знающего особенности петербургской речи, ничего особенного в этом нет, я в этом вижу какую-то особую прелесть. У нас употребляется слово «сосулька». Но ведь литературно и исторически более правильным наверняка являлось словечко без этого разговорного суффикса «-к-«, поэтому стоит только улыбнуться тому, как меняется наш язык.

Можно себе представить, что лет через 200 у нас не будет слова «книга», а останется только «книжка», подобно тому, как нет слова «зачота», а есть слово «зачетка». У петербуржцев с москвичами очень часто соревнование в ударениях или произношении тех или иных слов. Я знаю профессора петербургского университета, который произносит «Что», «конеЧно», «скуЧно», а москвичи произносят все с «ш» — «конеШно», «скуШно», и такова норма. Письменная литературная норма была со звуками «-чн-«, поэтому знаменитый уроженец Петербурга Георгий Иванов, писал:

«И в этом мире слишком узком,

Где все потеря и урон,

Считать себя с чего-то русским,

Читать стихи, считать ворон».

Здесь в слове «считать» он употребляет аллитерацию, и там произносится «ч».

Я думаю, что нам непременно надо сохранять норму языка, но не быть ее рабом, понимая, что существуют и личные стилевые особенности, и географические особенности языка. Другое дело, что нельзя нарушать норму уже установившуюся, то, что является жесткой нормой, — тогда это становится прямой ошибкой. А «сосуля» пусть живет. Улыбнемся этому петербургскому словечку.

Добавьте «Правду.Ру» в свои источники в Яндекс.Новости или News.Google, либо Яндекс.Дзен

Быстрые новости в Telegram-канале Правды.Ру. Не забудьте подписаться, чтоб быть в курсе событий.

Источник

Живой организм. Почему некоторые языки развиваются, а другие исчезают

Язык живой организм примеры

Некоторые языки приобрели такую тонкую структуру, с помощью которой стало возможно выражать философские мысли.

Говорят, что словарный запас любой нации состоит примерно из 12-15 тысяч слов. Английский является самым хорошо зарегистрированным языком. Несколько лет назад было зарегистрировано 1-миллионное слово английского языка. Но в повседневной жизни англичанин использует только 15 тысяч слов, а почти миллион остальных “английских” слов просто не знает и не видит необходимости знать.

Десять лет назад в английском языке было зарегистрировано монгольское слово “дзуд” /бескормица/, но средний англичанин не знает это слово и не испытывает необходимости знать его. Но так как понятия, характеризующего явление, когда из-за обильного снегопада на обширных территориях пастбищные домашние животные не могут добыть корм из-под толстого слоя снега, в результате чего массово погибают, нет не только в английском, но и во многих других языках, это слово было заимствовано из монгольского языка.

Современный человек появился 100-120 тысяч лет назад. Но современный язык любой нации, состоящий из простых и сложных предложений, с помощью которого можно выразить своё мнение, возник лишь 15-20 тысяч лет назад.

На протяжении многих тысячелетий люди владели лишь таким языком, при помощи которого они могли называть лишь предметы, которые они видят своими глазами. И вот на протяжении десятков тысяч лет язык постепенно прогрессировал и приобрел такую тонкую структуру, с помощью которой стало возможно выражать философские мысли.

Монгольский входит в алтайскуйю языковую семью. Алтайцы, потомки кочевников, на протяжении нескольких тысячелетий завоёвывали огромные территории, и сегодня представители алтайской языковой семьи живут на обширной территории от Средиземного моря до Тихого океана. За этот долгий исторический период монгольский язык видоизменялся подобно живому организму и, прогрессируя, в первую очередь позаимствовал у родственных языков много разных слов. Из тюркского языка в монгольский пришли такие слова, как зарлиг /указ/, засаг /власть/, тамга /печать/, отог /лагерь, стойбище/, туг /флаг/, таг /крышка сосуда/, сарьдаг, тайга, алаг, тансаг, тамир, таяг, хавх /капкан/, харш /дворец, особняк/, хашаа /забор/, худаг /колодец/, шорлог /шампар, шашлык/, сэмж, хоног /сутки/, хударга, хуяг /броня/, хөг, ирвэс /ирбис/, согоо, марал, тором, хайнаг, хэрэм, шаазгай /сорока/, аргамаг, хөлөг /судно/, молцог, аз, бас, билүү, ертөнц /мир/, оточ, солгой /левый, левша/, таар, яр, ярга [чин], тоос /пыль/, хог /мусор, отходы/, бэх (бат бэхийн) /крепкий/, хор /яд/ и др. Тюрки являются древним этносом, который жил на территории современной Монголии, позже от них произошли такие народы, как азербайджанцы, турки, татары, узбеки, казахи, киргизы, туркмены и др.

Свою письменность монголы взяли у уйгуров. Считается, что уйгуры взяли её у согдийцев, согдийцы у армайков, армайки у финикийцев. И по этому каналу из уйгурского языка, вероятно, пришли такие слова, как аяга /чашка/, дарь /порох/, жад /копьё/, суварга /ступа/, тус /поддержка/, хөрш /сосед/, эрлэг /смерть/, из греческого – ном /книга/, из согдийского – титэм /корона/, хурмаст, чавганц /старуха/. Возможно, в то время или позже в ходе завоеваний Чингисхана из персидского языка пришли такие слова, как байшин /дом/, бар /тигр/, арслан /лев/, болор /хрусталь/, дуран /подзорная труба/, дэвтэр /тетрадь/, саадаг, сав /посуда/, шатар /шахматы/, тогос /павлин/, болд /вольфрам/, хүхэр /сера/, из арабского языка – бэрс /ферзь/, цув /плащ/.

После вхождения в состав Маньчжурии, из маньчжурского языка в монгольский пришли такие слова, как авга /дяддя/, сэлэм /меч/, үрэл /гранулы/, халим /кит/, хэргэм /название/, элбэнх /енот/, хурандаа /полковник/, гавал /череп/ и др.

В 16-17 веках в Монголию начала проникать тибетская ламаистская религия, которая со временем стала главным двигателем сознания монголов. Вместе с ней проникло много слов из санскритского и тибетского языков. Кроме специальных религиозных терминов, пришли такие общедоступные слова, как цэрэг /солдат/, самбар /доска/, гадил /банан/, судар /писание/, шарил /могила/, ууль /филин/, зул /лампада/, маргад /изумруд/, цамхаг /башня/, хясаа /раковинка/, цамц /рубаха/, үс /волосы/, хас /свастика/, мутар, агаар /воздух/, сансар /космос/, тив /материк/, авъяас /талант/, хот /город/, амар /мир, спокойствие/, аян /кампания/, буян /благотворительность/, бэртэгчин /эгоизм/, заль /хитрость/, сугар /венера/, хийд /монастырь/, цааз /казнь/, шашин /религия/, шүлэг /стихи/ и т.д. Из языка хинди – тоть /попугай/, из тибетского – бурам /меласса/, нян /вирус/, шүгэл /свисток/, шүр /коралл/, элээ /коршун/, янгир /козерог/, баг /маска/, бамбай /щит/, гуалин, дарцаг /флажок/, илд /меч/, домбо /чан/, хадаг /шарф/, нярав, сэтэр, цэг /точка/, дон, дэглэм /режим/, завхрал /безнравственность/, лазан /леность/, хонзон /ненависть/, луйвар /мошенничество/, мадаг /введение/, маяг, мунаг, мунхрах, намба /достоинство/, намтар /биография/, нандин /дорогой, священный/, сая /миллион/, тартаг, хамхум и др.

С 17-го века, когда на севере монголы начали граничить с русскими, из русского языка тоже было заимствовано довольно много слов. Например: замаг /замок ружья/, мохоор /махорка/, овёс, онигоо /анекдот/, оочир /очередь/, пүрш /пружина/, хаймар /камеры для шин/, өшөө /ещё/, чүд чүд /чуть-чуть/, халтуур /халтура/, ходоок /ходок/, шимээсэг, цөлхөөв /целковый/, харандаа /карандаш/, цүнх /сумка/, хулиган, хонтоор /контора/, бэржээнк /брезент/ и др. Слово таваар /товар/ проникло к нам очень давно, а карандаш, который впервые появился в швейцарском горде Ашэ, по-монгольски стал называться харандаа. Под словом “молко” монголы подразумевают не обычное молоко, а концентрированное молоко в консервных банках. Железнодорожный переезд мы называем “пэрээзэр”. Монголы используют плитку /электроплитку/ или пилээтиг на протяжении последних 60-70 лет, но это слово не найти ни в одном словаре.

Когда заимствуется какое-нибудь иностранное слово, то оно изменяется согласно правилам и особенностям монгольского языка. Также есть случаи, когда звучание заимствованного слова изменяется, приближаясь к аналогичному по звучанию слову из родного языка.

К примеру, слово “сигнал” мы приблизили к своему “чагнах” /слышать/ и получили “чигнаал”, слово “амортизатор” к “амрах” /отдыхать/ и получили “амаржий”. Из английского “окей” японцы сделали своё “окэй машта”, а китайцы “окэй ла”.

С древних времён монголы, заимствуя какое-нибудь иностранное слово, настраивают это слово под свой диалект и говор. Например, слова, имеющие отношение к работе и профессиям: гачигаар /кочегар/, сэлээсэр /слесарь/, мончоор /монтёр/, гүрүүшиг /грузчик/, сэстраа /медсестра/, саньтаар /санитар/, жижүүр /дежурный/, хаминдаа /комендант/; из бытовой сферы: лоом /лом/, лапаатаг /лопата/, дүрүүжба /дружба/, остооп /стоп/, шкаав /шкаф/, түмбүүшиг /тумбочка/, гүүпэр /буфер/, ботроон /патрон/, болкоон /балкон/, чардаак /чердак/, поорчиг /форточка/, соосог /соска/, поошиг /бочка/, хороом /хромовые сапоги/, лээвчиг /лифчик/, түрүүсэг /трусы/, госчоом /костюм/, жэлээтэг /жилет/, түжүүрэк /тужурка/, пэрчаатаг /перчатки/, польтоо /пальто/, хүүрчиг /куртка/, бажийнк /ботинки/, хээт /кеды/, пүүз /бутсы/, таавчиг /тапочки/, шэлээп /шляпа/, кээпэг /кепка/, дараап /драп/, пилээтэг /плоитка/, холоотог /халат/, зовууд /завод/, таваар /товар/, арзээтаг /розетка/, ишнүүр /шнур/, араажав /радио/, таанц /танцы/, тэлвийз /телевидение/, эсмээтан /сметана/, барээнь /варенье/, хомпоод /компот/, бараашиг /брага/, гулиаш /гуляш/, яавлаг /яблоко/, галавсай /колбаса/, поончок /пончик/, пэрэшкий /пирожки/, пяраанаг /пряник/, күлүүб /клуб/, пүүшиг /пушка/, мэрзээвтэр /медиатор для игры на гитаре/, пийвар /пластмасса/, гостроол /гастроли/, горшоонк /горшок/, битаан /бидон/, эсэглаад /склад/; в военной сфере: эрмээнь /ремень/, таагчиг /тактика/, нагаан /наган/, халиавар /калибр/, бянтаав /винтовка/, пульмаат /пулемёт/, ниваал /дневальный/, застаав /застава/, пийшэг /фишка/, шинээль /шинель/; слова связанные с техникой: гачаалк /качалка/, пэрээс /пресс/, гүүзүү /кузов/, ноцоосог /насос/, сонсмол /самосвал/, бүлтүүзэр /бульдозер/, үрүүль /руль/, хааз /газ/, хардаан /кардан/, хорооп /коробка передач/, хярлаа /крыло/, халаапан /клапан/, зозоор /зазор/, аржаатар /радиатор/, поржоотор /прожектор/, авьтийрак /отвёртка/, моост /мост/, гачаалдах /качать/, нармаалдах /нормальный – холостой ход/, ганжинсаатар /конденсатор/, хоонс /педаль сцепления/, данхраад /домкрат/, чагнаал /сигнал/, мийл /миля/, маниул /мануал, кривой стартер, рычаг дял заппуска двигателя/, хумляатор /аккумулятор/, шалаанк /шланг/, ханийстар /канистра/, бахрийшиг /покрышка/, хаймар /камера для шины/, эрзээн /резина/, таранбүлүүр /трамблёр/, каасчир /кастор/, тооромсог /тормоз/, шаариг /шарик/, бикаав /пикап/, автуус /автобус/, мийкр /микроавтобус/; и другие: соовэст /совесть/, сэроозны /серьёзный/, балтаалах /болтать/, микроов /микроб/. Эти слова написаны в том виде, как их произносят.

Хотя некоторые предметы имеют монгольские названия, как например колбаса – хиам, яблоко – алим, медсестра – сувилгач, но вместо них по-прежнему употребляются заимствования. На первый взгляд кажется, что эти слова полностью монголизированы и стали нашими, но мы не пишем их так. В первую очередь, интллигенции, которая более грамотна и знает, как они пишутся по-русски, такое написание слов покажется, наверное, безграмотным и бескультурным. Но, во-первых, согласно правилам Дамдинсүрэна, новая монгольская письменность с употреблением кирилицы опирается на халхасский диалект. Во-вторых, слова, пришедшие из маньчжурского, санскрита и китайского языков можно писать, полностью монголизировав их в соответствии с диалектом и говором, тогда отличное от произношения написание слов, заимствованных из европейских языков, является не очень логичным. Также кажется бессмысленным написание слов, заимствованных из других языков и имеющих совсем другое происхождение, опираясь на русскую письменность. К примеру, немецкое имя Хайнрих Хайнэ русские пишут как Гейнрих Гейне, что является правилом самого русского языка. Буква “е” в слове “еэвэн” /китайский пирог/ в монгольском произношении “е”, а не “э”. Согласно правилам русского языка, если произнести мягко букув “п”, то получается “пх”. Поэтому пишут, например, Пхеньян. И так как мы сразу скопировали с русского, то с трудом произносим “П-хх-еэ-нянь”, хотя на самом деле “Пэньян”. По русски Завхан пишется “Дзабхан”. Сюда же можно отнести и такие примеры, как Улан-Батор, Урга и т.д.

В монгольском языке, также как и в любых других языках, из широко употребляемых 12-15 тысяч слов, если проследить за их происхождением, 20-30 процентов являются словами иностранного происхождения. Если продолжить и прибавить ко всем этим словам еще и географические названия, то получится огромная цифра. А имена? А если прибавить пришедшие из других языков идиомы и матерные слова? Но это не причина стыдиться.

Язык живой, он видоизменяется, развивается и обогащается. В последнее время стали наблюдаться случаи дискриминации заимствованных слов, люди требуют заменить их придуманными новыми словами, которые выдают за монгольские.

В одно время полностью монголизировали учебники по геометрии и органической химии. Из-за этого такие привычные названия, как катет, тригонометрия, параллель, ион и валентность были заменены “оригинальными” монгольским словами, что вызвало большую путаницу. Это является подтверждением того, что люди воспринимают, запоминают и применяют слова в языке по-своему, а не по указанию лингвистов, учёных или известных людей. Ведь линвистами называют тех, кто исследует то, как говорят люди. На вопрос “Как назвать по-монгольски торт?” Б.Ренчин ответил: “Когда съедаешь много торта, то ощущаешь чувство тошноты, по монгольски “бялуурах”, поэтому и назовём “бялуу””, и это слово до сих пор активно используется в монгольском языке, обозначая торт. Маленькую вещь дербеты называли “бицэл”, что было отмечено академиком Цэрэном, отсюда и произошло слово “бичил” /микро/. Таким образом, существуют общепризнанные монголизированные слова. К примеру, для вышеназванной “пилээтэг” /экектроплитки/ на протяжении многих лет знающие люди предлагали свои названия, но “пилээтэг” по-прежнему остается “пилээтэг”. В первую очередь, любое название должно быть общепризнанным. Потребовалось много лет, чтобы привычное СПИД сменить на ДОХ. Также трудно понять, почему пришедшее из русского слово “палааж” /платье/ должно писаться как “платье”, а китайские “даашинз” или “боошинз” /платье/ считаются исконно монгольскими словами.

Как рассчитали учёные, население нашей планеты говорит на 6 тысячах языков, но в год около 50 из них исчезают. 7 миллионов папуасов, живущих в Папуа-Новой Гвинее, говорят на 500 разных языках. Их язык забывается не потому, что они заимствуют слова из других языков, а потому, что они слишком малочисленны, не имеют своей письменности, живут изолированно в глуши и, так как не понимают друг друга, у них нет иного выхода, как сделать один из языков общим. Такая же участь ждёт и языки многих народов, живущих в джунглях Бразилии и Африки, горах Индонезии и Филиппин, пустынях Австралии, на льдах Северного полюса. Исследователи говорят, что сегодня в регионе Северо-Восточной Азии говорят примерно на 70 языках, но в скором времени останутся только китайский, русский, японский, монгольский и корейский языки.

Любой язык развивается и обогащается, имея живую связь с внешним миром, заимствуя оттуда не только названия, но и целые фразы, метафоры, идеи. Он не исчезает и не забывается под влиянием иностранных слов.

Источник

Язык как «живая система»

Один из самых частотных терминов в современной науке — термин «жизнь». Это то, что, как утверждал П.Т. де Шарден, относится к самым сложным и пока что неразрешимым проблемам знания. В работе «Биология и философия» (2010) А.С. Мамзин так рассуждает о жизни и исследовании живого: «Жизнь представляет собой сложный, многокачественный (и потому не поддающийся однозначному определению) фрагмент реальности. Понятие жизни широко используется в различных науках и в философии. Познание различных её сторон осуществляется целым комплексом наук — от физики и химии до социогуманитарных наук. lt;. gt; Из множества неотъемлемых качеств (атрибутов) живого можно выделить два основных: организацию и развитие. lt;. gt; Среди характерных особенностей организации живого обычно называют системный характер многообразных форм живого. Системность организации живого выражается в том, что образующие его компоненты, входя в состав живого, качественно изменяются и приобретают определенное функциональное значение под влиянием целого. Выражением этого, в частности, является различие функциональных ролей, различных вещественных составляющих в организации живого. Ферменты, представленные белками, выполняют каталитические функции; нуклеиновые кислоты — информационные; фосфорорганические соединения — энергетические.

Свойства (атрибуты) живого организма определяются на основе специфического состава и строения, самовоспроизведения, закономерного строения (организации) элементов и процессов и их динамической взаимосвязи. «. между неорганической природой и миром идей и ценностей человека находится мир живого, тесно связанный как с неорганической природой, так и с мирами идей (выделено нами. — КШ, ДП.)», — считает А.С. Мамзин (там же, с. 35).

К миру живого, связанного с неорганической природой и с мирами идей, относятся, конечно, и язык, и литературное творчество, которые активно изучаются как живые динамические явления, проявляющие свое «живое» начало не только в диахронии, но и на синхронном срезе. Природа живого, динамического присуща не только языку, но и тексту как речевой разновидности языка.

У. Матурана, говоря о языке, вводит понятие «наблюдатель». Речь наблюдателя обращена к другим наблюдателям. Наблюдатель — человек, «живая система». Он созерцает анализируемую им сущность, в данном случае это язык, и одновременно вселенную, в которой эта сущность находится (окружающую среду языка). Это позволяет ему взаимодействовать и с той и с другой. «Живые системы, — пишет У. Матурана, — суть единства взаимодействий, и существуют они в том или ином окружении. С чисто биологической точки зрения их нельзя понять вне зависимости от той части окружения, с которой они взаимодействуют, то есть независимо от ниши. Также и нишу нельзя определить независимо от специфицирующей ее живой системы» (230, с.

Человек — самореферентная автономная система, жизнь которой приобретает особое измерение посредством самосознания. Этика и мораль возникают как комментарии, которыми человек сопровождает свое поведение посредством самонаблюдения. «Он живет, — пишет У. Матурана, — в постоянно изменяющейся области описаний, которую он порождает путем рекурсивных взаимодействий в рамках этой области. Единственным постоянным элементом на протяжении всех его преобразований в ходе его личностной истории оказывается его идентичность в качестве взаимодействующей системы. Это значит, что человек изменяется и живет в изменяющейся системе отсчета в мире, который непрерывно им самим создается и преобразуется. Успешные взаимодействия, прямо или косвенно служащие поддержанию живой организации, представляют собой единственное предельное основа

ние для оценки им правильности своего поведения в области описаний, а значит предельное основание истины. Но поскольку живые системы суть самореферентные системы, постольку любое предельное основание по необходимости относительно. Поэтому никакая абсолютная система ценностей невозможна, а любая истина и ложь в области культуры по необходимости относительны» (там же, с. 140).

По У. Матуране, язык не передает информации, его функциональная роль заключается в создании кооперативной области взаимодействий между говорящими путем выработки общей системы отсчета. «И все это несмотря на то, что каждый из говорящих на языке действует исключительно в рамках своей когнитивной области, где любая предельная истина зависит от опыта личных переживаний. Так как система отсчета определена специфицированными ею классами выборов, языковое поведение может быть только рациональным, то есть должно детерминироваться отношениями необходимости, существующими внутри системы отсчета, в которой оно разворачивается. Поэтому никого и никогда нельзя убедить рациональными доводами в истинности того, что в конечном счете уже не присутствует в неявной форме в комплексе верований этого человека» (там же).

В лингвистике, как и в других областях знания, давно используются понятия и термины, имеющие общенаучное значение: система, организация, органическая целостность, уровни организации систем, целесообразность, эквифинальность (свойство системы приходить в некоторое состояние, определяемое лишь ее собственной структурой, независимо от начального состояния и изменений среды), норма и аномалия, прогресс, устойчивое развитие и др.

Современное научное познание, в том числе и изучение живых систем, связано с формированием синергетической парадигмы. Синергетика носит междисциплинарный характер, репрезентирующий естественнонаучный вектор развития теории нелинейных динамик. Считается, что у истоков синергетики стояли представители естествознания: биологи, физиологи, физико-химики, математики (Клод Бернар, Л. Берталанфи, И. Пригожин, Г. Ха- кен, М. Эйген и др.). Непосредственным предшественником был Л. Берталанфи — австрийский биолог, создавший в 30-е годы XX века общую теорию систем, которая уже в 50-е — 60-е годы оформилась как «системный подход» (см.: 349, с. 209). К сожалению, исследователи, изучающие науки о жизни, не всегда обращают внимание на лингвистику, в недрах которой сформировалось понятие системы, структуры, а также динамического подхода к изучению языка, его функционирования на синхронном срезе. Здесь точка отсчета, как известно, — теория Ф. де Соссюра (1857—1913). Появление «Курса общей лингвистики» (1916), изданного учениками Ф. де Соссюра А. Сеше и Ш. Балли, ознаменовало начало научной революции в лингвистике и гуманитарном знании в целом.

Общая теория систем Л. Берталанфи базировалась на принципе «целое больше частей». Современная синергетика также отправляется от этого принципа. Системный подход занимался и занимается системами разного типа, синергетика ставит проблему более конкретно: каким образом возникают и взаимодействуют системы? Один из главных ответов — взаимодействие как спонтанный процесс. «Это значит, — пишет С.В. Туровская в статье «Биология и философия на пути к синергетической парадигме» (2010), — что в ходе взаимодействия, которое характеризуется как неопределенность, или хаос, имманентно выстраивается порядок.

Те, кто занимается синергетикой и изучением жизни в разных ее проявлениях, исходят из этического принципа А. Швейцера. Это принцип «благоговения перед жизнью»: добро — это то, что утверждает жизнь; зло — то, что разрушает ее. Благодаря этому принципу человеческая жизнь оказывается этически ориентированной. Человек, принимая этот принцип,

постепенно приобретает все большее желание сохранять и развивать жизнь, становится все более твердым в сопротивлении необходимости уничтожения и нанесения вреда жизни.

Ученые, говоря об особенностях развития науки в XX веке, отмечают изменение характера объектов, которые она осваивает (в том числе и лингвистика). Классическая наука изучала преимущественно малые системы, главными объектами неклассической науки стали сложные саморегулирующиеся системы. Черты постнеклассической рациональности, как указывают ученые, проявляются при переходе к исследованию сложных исторически развивающихся систем. Они характеризуются открытостью, нелинейностью, возникновением в процессе эволюции все новых уровней организации, которые изменяют композицию элементов ранее сложившихся уровней, им свойственны «кооперативные эффекты», саморегуляция в процессе развития системы (по схеме: порядок — динамический хаос — порядок) (333, с.

Стратегии деятельности с саморазвивающимися системами — самые разнообразные, но все они предполагают учет возможных траекторий развития системы в точках бифуркации, то есть в точках ее неустойчивости относительно начальных условий и случайных, незначительных изменений в системе. Признать связь и взаимодействие порядка и беспорядка, необходимого и случайного заставляет нас и такая система систем, как язык.

Как мы уже отмечали, в XX веке широкое распространение получили деятельностные концепции языка, которые фиксируют нестабильное состояние языковой системы, моменты самоорганизации в ней, определяемые на синхронном срезе языка. К ним как наиболее наглядным, в первую очередь, можно отнести теорию переходности и синкретизма языковых явлений В.В. Бабайцевой, многомерную динамическую классификацию сложноподчиненного предложения Л.Ю. Максимова, все функциональные теории языка. Это яркие явления в постнеклассической науке, представляющие лингвистику «на краях», делающую установку на стабильность и нестабильность языковой системы, на порождение все новых единиц в процессе взаимодействия подсистем языка. Такой подход позволяет раскрыть внутренние вертикальные подструктуры, формирующиеся в процессе динамики языковых единиц. Исследователь подходит к языку как к сложной динамической системе, для описания которой следует найти тем не менее точные критерии и предпосылки. При этом новым содержанием наполняется категория объекта исследования: язык рассматривается не как самотождественная сущность, а как процесс, воспроизводящий некоторые устойчивые состояния и изменчивый в ряде иных характеристик. Не случайно «бытие» и самосохранение живых систем основываются на их иерархичности и гомеостатичности.

Гомеостаз в синергетике представляет собой явление поддержания программы функционирования системы в определенных границах или рамках, которые позволяют системе идти к поставленной цели. Гомеостатичность означает, что нарушения ограничений целостности, вызванные возмущениями внешней среды, могут быть исправлены за счет действий динамической системы. В языке, например, приток иноязычных слов или жаргона в процессе живой динамики языка саморегулируется: определенная часть названной лексики функционирует, другая воспринимается языком как избыточная, и система от нее избавляется.

Язык в таком понимании — уникальная система, характеризующаяся открытостью и саморазвитием. Языковой системе присущи все свойства живого объекта: состав и строение (система систем, наличие структуры, среды), самовоспроизведение (в речи различных индивидов), закономерная организация элементов и процессов, их динамическая взаимосвязь.

В онтологической составляющей философских оснований такого рода концепций доминирует категориальная матрица, обеспечивающая понимание и познание языка как развивающегося объекта. При этом за разными способами представления сведений о языке, за разными формами фиксации языковых данных, за разными методиками исследования и разными подходами к языку стоят разные концепции. Соответственно смена одних парадигм научного исследования другими знаменует собой обычно изменения взглядов на природу языка и новое понимание принципов его организации и функционирования.

Обратим внимание на ключевой термин теории В.В. Бабайцевой — переходность (см.: 16). Противопоставление синхронии и диахронии в этой теории оказывается относительным, и основное различие между диахронией и синхронией В.В. Бабайцева видит в том, что диахрония — эволюционный процесс, который приводит к качественным изменениям, а движение в синхронии — «это сдвиги в качественных характеристиках языковых явлений, отражающие связи и взаимодействие языковых единиц, размывающие границы между языковыми категориями, движущая сила, обусловливающая развитие языка, его эволюционные процессы. Синхронное состояние языка динамично и диалектично. Для него характерна лишь относительная статика, так как в синхронии создаются предпосылки, условия для диа- хронных преобразований. Диахронные процессы начинаются, зарождаются в синхронии, именно в синхронии закладываются потенциальные возможности языка» (14, с. 22).

Если искать истоки такого взгляда на язык, когда на стыках систем возникают неустойчивые связи и отношения, что и делает их «движущей силой» в развитии языка, следует обратиться, конечно, к теории В. фон Гумбольдта, который заложил основы деятельностной концепции в развитии языка. Соотношение синхронии и диахронии, под его углом зрения, переходит в панхронизм, который и есть теоретический аналог вневременности, вечности, где время иррелевантно. «Импульсно-генетический взгляд и панхронизм тесно взаимосвязаны, — пишет В.И. Постовалова. — По Гумбольдту, деятельность возрождения беспредельна (не имеет внутренних перерывов). Другими словами, она осуществляется всегда, то есть без конца (беспредельно) и непрестанно (постоянно). Язык следует представлять себе не как наличный, обозримый в своей целостности материал, но как вечно порождающийся (als ein sich ewig erzeugender), где определены законы возрождения, а объем и некоторым образом также вид продукта остаются совершенно неопределенными. Язык есть вечно повторяющаяся работа. духа» (277, с. 136).

Принятие тезиса о том, что язык есть деятельность и живая система, предполагает процессуальный подход к исследованию языка. Характерная черта деятельностных концепций языка — антистатический взгляд на мир. «В теоретическом мире его концепции все — язык, мысль, дух и тому подобные — предстает как движение, деятельность, развитие, процессы. Гумбольдт смотрит на мир как на непрерывный процесс: бытие для него есть нечто длящееся, продолжающееся. » (там же, с. 127).

Деятельностная концепция языка предполагает особое внимание к важнейшей антиномии языка: он «есть нечто постоянное и вместе с тем и в каждый данный момент преходящее. Даже его фиксация посредством письма, — утверждает Гумбольдт, — представляет далеко не совершенное мумиеобразное состояние, которое предполагает воссоздание его в живой речи» (105, с. 70). Исследователи отмечают, что психолингвистическая интерпретация «деятельности» как речевого процесса переносится на «энергейю», вместо того чтобы сила деятельности толковалась исходя из энергейи, понимаемой не как речевая деятельность индивида, а как действие более глобального масштаба. Энергетический подход открывает новую форму среди других форм деятельности (292, с. 24).

Язык определяется как деятельность. Он не просто средство общения, а мир, «который внутренняя работа духовной силы призвана поставить между собою и предметами» (105, с. 171). В результате осуществляется глобальный языковой синтез: в силу познавательной активности человека мир превращается в язык, который, встав между обоими (человеком и миром), со своей стороны связывает мир с человеком и позволяет человеку плодотворно воздействовать на него. Отсюда истоки принципа лингвистической относительности, который был сформулирован еще В. фон Гумбольдтом.

Как видим, речь идет о структурной устойчивости и неустойчивости языковой системы, динамическом ее равновесии. Язык как деятельность предстает перед нами в своей внутренней «работе», постоянной непрекращающейся динамике, в которой элементы системы взаимодействуют друг с другом, что приводит систему языка к новым синтезам, в которых объединяются элементы языка, имеющие противоположные свойства, образуя элементы иного порядка в иерархии языка.

В лингвистике существует противопоставление двух подходов к рассмотрению языковых явлений: 1) подход с точки зрения закона жесткой детерминации — рассмотрение строго однозначного характера связей и зависимостей и 2) вероятностный (здесь в широком смысле) подход, по которому наряду со строго однозначными связями и зависимостями устанавливаются закономерности типичных «случайных», второстепенных зависимостей, причем типичность, «массовость» выступает как некоторый аспект системности. Проблема динамики языковых явлений на синхронном срезе языка издавна волновала ученых.

Толчок к исследованию живой языковой динамики дали работы младограмматиков. Сейчас актуально высказывание Г. Остгофа и К. Бругмана о том, что лингвисты «с исключительным рвением исследовали языки, но слишком мало — говорящего человека» (262, с. 153). Обращая внимание на внутреннюю динамику живых языков, младограмматики установили, что истинной причиной изменения узуса является речевая деятельность. Г. Пауль подчеркивал, что изменение узуса — общий итог ряда индивидуальных изменений при условии их повторяемости. Ученый выдвинул понятие контаминации. «Контаминацию, — писал он, — я понимаю как явление, заключающееся в том, что две синонимичные или в чем-то родственные формы выражения мысли возникают в сознании рядом друг с другом, так что ни одна из них не реализуется в чистом виде, а вместо этого возникает новая форма, в которой элементы одной формы смешиваются с элементами другой» (265, с. 191). Г. Пауль рассматривал контаминацию изоморфно — от фонетического облика отдельных слов до «синтаксических сочетаний».

В теоретическом плане наиболее четкое обоснование динамичности языкового знака было дано С. Карцевским, о котором мы уже упоминали. Он видел в языковом знаке потенциальный омоним и синоним потому, что «один и тот же знак имеет несколько функций» и обладает подвижным характером: «Если бы знаки были неподвижны и каждый из них выполнял только одну функцию, язык стал бы простым собранием этикеток» (148, с. 85). В то же время для того, чтобы знаки не стали неподвижными до такой степени, что они ничего бы не значили в языке, «природа лингвистического знака должна быть неизменной и подвижной одновременно» (там же).

Последовательное противопоставление статики и динамики как функциональных аспектов синхронии характеризует Пражскую лингвистическую школу. В качестве примера теории, учитывающей аспект динамичности в синхронии, можно привести «живую грамматику» О. Есперсена, в которой противопоставляются «единицы типа формул» и «свободные выражения», причем последние, в свою очередь, противопоставляются «типу», по которому они строятся и «который должен быть действительно живым, так как само свободное выражение есть сложное действие со стороны говорящего» (127, с. 15—29).

С этим подходом в общих чертах соотносятся принципы современной трансформационной грамматики, которая призвана раскрывать механизм порождения многообразных правильных конструкций на основе противопоставления их ограниченному количеству инвариантов. В порождающей грамматике о динамических структурах не говорят, на самом же деле поиски описания языка в виде правил, порождающих предложения, представляют собой не что иное, как стремление описать этот язык как динамическую структуру (функциональная динамика).

Интегративный подход позволил еще А.А. Потебне говорить о синхронической динамике языковых явлений: «Образование и изменение грамматических форм, составляющих формальное (грамматическое) содержание предложения, есть другое название для изменения самого предложения, то есть того ближайшего целого, в коем совершается жизнь этих форм. Понимая язык как деятельность, невозможно смотреть на грамматические категории, каковы глагол, существительное, прилагательное, наречие, как на нечто неизменное, раз навсегда выведенное из всегдашних свойств человеческой мысли. Напротив, даже в относительно небольшие периоды эти категории заметно меняются. lt;. gt; Глагольность предложения, степень его единства с течением времени изменяются. Точно так отвлечение, которое называем «имя», в жизни языка представляет изменчивое множество признаков. Степень атрибутивности и предикативности имени и его противоположности глаголу изменяется. И вообще в языке, не только говоря a priori («все течет»), не может быть, но и a posteriori нет ни одной неподвижной (выделено нами. — К.Ш., ДП) грамматической категории. Но с изменением грамматических категорий неизбежно изменяется и то целое, в котором они возникают и изменяются.» (279, с. 83).

Выделяя динамическое представление синхронной системы языка в коллективной монографии «Гипотеза в современной лингвистике» (М., 1980), авторы ее указывают, что «динамика языка прежде всего — в самом осуществлении речевого акта, в речевой деятельности, в использовании языка» (90, с. 230).

Теория переходности, которая все более и более укрепляет и расширяет свои позиции, призвана зафиксировать моменты нестабильности системы и возможности ее самоорганизации. Источник нестабильности В.В. Бабайцева находит в речи. Условия и предпосылки явлений переходности определяются так: «Все новое, как известно, появляется в речи, а затем может исчезнуть или стать достоянием языковой системы. Это характерно и для переходных явлений. Все преобразования, отраженные в языковой системе, происходят первоначально в условиях речи, в речевой деятельности говорящих, подыскивающих наиболее точные языковые средства для выражения мысли во всем богатстве ее оттенков, с той точ

ностью, которую хочет выразить говорящий — творец речи. Общие условия переходных явлений на всех уровнях языка связаны с функционированием языковой системы, с наличием в ней противопоставлений (оппозиций языковых единиц). Оппозиции. связаны явлениями переходности, которые пронизывают все уровни языка и речи. Непосредственным толчком к появлению конкретных переходных фактов являются обычно сдвиги в соотношении формы и содержания» (16, с. 187).

Лингвистические классификации с установкой на исследование динамичного характера языка как живой системы предусматривают переходность языковых явлений как отображение живой жизни языка. Так, односоставные и двусоставные предложения, входя в систему типов простого предложения, не существуют изолированно друг от друга; они находятся в постоянном взаимодействии. Граница между ними подвижна. Типичные модели простого предложения образуют те опорные точки, на которых строится вся система классификации безграничного разнообразия типов простого предложения, включающих множество переходных (промежуточных) конструкций, которые «нарушают» стройность классификационных схем (там же, с. 4). Но в то же самое время эти «нарушения» показывают направление взаимодействия систем, зоны переходности, осложняющие взаимодействие языковых элементов.

В работах В.В. Бабайцевой по теории переходности языковых явлений учитываются уровни описания языковых явлений. Явление переходности — доказательство того, что язык не только организующаяся, но и самоорганизующаяся система. Языковые единицы, взаимодействующие со средой (окружением), в процессе функционирования могут приобретать свойства парадигмального противочлена (например, союзы, частицы, члены предложения с соединением противоположных признаков). Однако противоречием это оказывается только при эмпирически жестком подходе к рассмотрению языковых явлений. В общей системе языка, как это доказывает В.В. Бабайцева, это одно из закономерных (мы бы сказали — паранепротиворечивых) явлений.

Нежесткий, лабильный подход к языковым явлениям позволил В.В. Бабайцевой увидеть глобальные закономерности в функционировании сложных языковых систем и представить систему частей речи, простых и сложных предложений фактически как взаимодействие нечетких множеств (множество односоставных и двусоставных предложений, внутреннее подмножество односоставных предложений и т.д.), границы (края) которых размыты в силу того, что знак — живое явление, и даже синхронное его описание предполагает включить «нечеткости», «размытости», когда в одном языковом явлении происходит сложнейшее взаимодействие фактически взаимоисключающих признаков. Шкала переходности языковых явлений В.В. Бабайцевой — наглядное тому свидетельство. В одной из работ дается объяснение этого понятия как раз в духе эпистемологического фона «нечетких множеств»: «Конечные точки шкалы А и Б обозначают сопоставляемые синтаксические единицы и их разновидности, между которыми в синхронной системе языка, особенно в речи, существует бесконечное число переходных звеньев, «переливающихся» одно в другое. Количество переходных (синкретичных) звеньев для удобства изложения сводим к трем Аб, АБ, аБ, выделяя их как узловые вехи. Переходные звенья включают синтаксические явления, синтезирующие дифференциальные признаки А и Б» (15, с. 31).

Динамичный подход к анализу языковых явлений позволил уточнить классификацию частей речи. Анализируя систему частей речи, В.В. Бабайцева приходит к выводу о том, что это иерархически организованная двуступенчатая система: «К первой ступени относятся части речи, обладающие полным набором специфических дифференциальных признаков (существительные, прилагательные, глаголы (спрягаемые формы), наречие). Ко второй ступени относятся промежуточные группировки слов, совмещающие свойства двух частей речи (числительные, категория состояния, причастие, деепричастие). Нецелесообразно выделять в особые части речи периферийные образования, в которых доминируют свойства какой-либо одной части речи» (13, с. 13). Таким образом, был найден инструмент, позволяющий определить статические типы языковых единиц и динамические их разновидности — различные переходные типы. Многоаспектный подход к исследованию предложения позволил В.В. Бабайцевой с определенной степенью четкости рассматривать «размытые» края соприкасающихся языковых множеств, а поэтому строго дифференцировать и систематизировать языковые и речевые явления.

Таким образом, правило В.В. Бабайцевой — это изучать язык — деятельностное явление — деятельностным же способом, то есть это правило деятельности. А говорить о реальности и есть, по К.Р. Попперу, деятельность. В этом смысле В.В. Бабайцева — ученый-реалист, ее учение можно отнести и к эмпирической науке. Исследование языка здесь превращается в процесс его понимания и обретает адекватную теорию, которая в конечном счете соответствует передовым достижениям науки конца ХХ — начала XXI века.

Принципы системного исследования динамических процессов на синхронном срезе языка следует рассматривать в качестве образца на основе таких языковых подсистем, которые действительно отличаются особым динамизмом процессов функционирования, являются наиболее подвижными в синтаксическом и семантическом отношении. Такую уникальную возможность дает нам исследование класса служебных (неполнозначных) слов — частиц.

«Программы» исследования частиц, как и других служебных слов, были выработаны еще в античности. Впоследствии к ним обращались многие философы. Так, Г.В. Лейбниц, философ начала XVIII века, посвятил специальный раздел «частицам речи» в знаменитой работе «Новые опыты о человеческом разумении автора системы предустановленной гармонии» (1703—1704). Он указывает, что «от правильного употребления их (частиц. — К.Ш., ДП) зависит главным образом искусство хорошо говорить» (189, с. 335). Сейчас можно сказать, что здесь определяется дискурсивная роль служебных слов. «Для выражения последовательных и методических рассуждений, — считает Лейбниц, — требуются слова, показывающие связь, ограничение, различение, противоположение, ударение и т.д., и когда в этом ошибаются, то тем самым приводят слушателя в замешательство» (там же). Точное замечание связано с ролью служебных слов в формировании «духа» текста, способности передавать непередаваемое, фиксировать «различные формы разума»: «Необходимо углубиться в свои собственные мысли и подметить, какие формы употребляет дух при рассуждении, так как все частицы являются соответствующими знаками деятельности духа (выделено нами. — КШ.,Д.П.)» (там же, с. 335—336).

Важно замечание о том, что значение частиц трудно передавать словами, а также понять его «как в том, так и в другом языке». Лейбницу принадлежит важнейшее замечание о том, что значение «частиц» изменчиво и перегружено вторичными функциями: «Я припоминаю, — пишет он, — что в еврейском языке есть частица, состоящая только из одной буквы, у которой насчитывается более пятидесяти значений» (там же, с. 336). И хотя, отмечает философ, для них всегда можно найти «общее, или формальное, значение. которое удовлетворяло бы всем примерам. всегда можно свести все употребления данного слова к определенному числу значений. И это именно следовало бы сделать» (там же). И далее имеется тезис, раскрывающий природу динамичности таких «подвижных» языковых знаков, как служебные слова: «Действительно, число значений во много раз превосходит количество частиц» (там же).

В результате понятно, что асимметричный дуализм служебных слов, и особенно частиц как языковых знаков, достигает своего предела. По В. фон Гумбольдту, это антиномия «устойчивости и движения» — за одним знаком — инвариантом закрепляется множество семантических функций (до нескольких десятков), приобретаемых в процессе функционирования. Языковая природа служебных слов, в подсистеме которых частицы — явления периферии, связана с динамикой функций.

Так как само предложение — структура динамичная, «образование неопределенное, неограниченно варьирующееся; это сама жизнь языка в действии» (30, с. 139), то в процессе функционирования частиц изменяется и степень значимости их в том или ином аспекте предложения. И так как функции и значения частиц не реализуются в раз и навсегда зафиксированном соотношении, следует, по-видимому, делать сознательную установку на процессы их преобразования, то есть динамики их функций на синхронном срезе языка.

Следует сразу оговориться, что, делая установку на деятельностную концепцию в исследовании языка, а также исследования динамических процессов на синхронном срезе языка, мы, как указывалось выше, исходим из системного анализа языка с установкой на процессы организации и самоорганизации в нем. Системный подход связан с рассмотрением языковых единиц в их взаимообусловленности, в единстве синтагматических, парадигматических, деривационных связей и отношений. Всегда важно делать установку на относительную очерченность исследуемой системы, так как система знаков, составляющая ее, приобретает значимость именно во взаимообусловленности элементов данной системы. И.В. Арнольд в связи с понятием соотношения системы и среды дает определение адаптивной самонастраивающейся системы — это «система, приспосабливающаяся к условиям своего функционирования не только путем обогащения своего состава, но и путем изменения самой своей структуры, причем под структурой понимается совокупность отношений между элементами системы» (9, с. 21).

Обращая внимание на динамические процессы такого рода, мы тем не менее всегда опираемся на инвариантные позиции членов изучаемой системы. Здесь мы имеем в виду и традиционный для исследования малых систем подход: языковая единица как нечто первичное, а взаимодействие — это воздействие одной единицы на другую, — и новые подходы, связанные с изучением больших систем, которые предусматривают установку на возникновение новых единиц в результате определенных взаимодействий. Языковая единица предстает в функциональном плане в процессе постоянного обмена системными функциями со средой как инвариант в варьируемых взаимодействиях с ней.

Ученые, занимающиеся процессами системного анализа, говорят о двух дополнительных установках в описании саморазвивающихся систем. В модели, «предложенной Д. Чью, все элементарные частицы рассматривались как целостность, в которой они как бы зашнурованы друг с другом, связаны в единую сложную сеть реакциями взаимопревращения (выделено нами. — КШ, ДП.)» (333, с. 66). Эта модель получила название «бутстрапа» («за- шнуровки»). Такой подход был связан с поисками фундаментальных структур и элементов целого. Другой подход был связан с поисками интегральных характеристик целого. Эти подходы дополнительны (там же).

В ситуации относительной неустойчивости системы установка на описание в терминах нелинейных сред оказывается наиболее эффективной. Но «после становления нового уровня организации и формирования новых параметров порядка описание динамики системы предполагает выяснение новых связей, сложившихся между ее уровнями и подсистемами, анализ новых свойств элементов и подсистем, возникших в результате предшествующей системной трансформации» (там же, с. 66—67).

Таким образом, современный системный подход позволяет делать установку на порядок и хаос, преодоление последнего, возникновение нового порядка. «Динамический хаос», изучаемый в рамках функционирования определенных систем, вне фиксации порядка, то есть вне некоторых инвариантных, стабильных состояний структуры и системы, не мог бы быть зафиксирован. Установка только на динамику (вне системных ограничений) привела бы к размыванию общего процесса функционирования языковых единиц.

Такие установки были предусмотрены еще в указанной работе С. Карцевского «Об асимметричном дуализме языкового знака»: «Обозначающее (звучание) и обозначаемое (функция) постоянно скользят «по наклонной плоскости реальности». Каждое «выходит» из рамок, назначенных для него его партнером: обозначающее стремится обладать иными функциями, нежели его собственная; обозначаемое стремится к тому, чтобы выразить себя иными средствами, нежели его собственный знак. Они асимметричны; будучи парными (accouple’s), они оказываются в состоянии неустойчивого равновесия. Именно благодаря этому асимметричному дуализму структуры знаков лингвистическая система может эволюционировать: «адекватная» позиция знака постоянно перемещается вследствие приспособления к требованиям конкретной ситуации» (148, с. 90).

Г. Гийом в работе «Принципы теоретической лингвистики» указывает, что «система существует только в устоявшемся», но «использование системы предоставляет многочисленные возможности комбинаций, намного превышающие по количеству системные условия. Речи принадлежит использование системы настолько, насколько она свободна. Щекотливое определение. Система руководит своим использованием, а использование ее устраивает» (89, с. 108). Системные отношения, выражающиеся в структуре языка, в определенной степени, парадигматически предсказывают процессы функционирования. Все это отрабатывается в ходе общей эволюции языка. Г. Гийом указывает на увеличение ранних средств, чтобы меньше требовалось средств поздних в истории языка. «Рече-языковой акт, — пишет Г. Гийом, — стремится все меньше и меньше основываться на собственных средствах импровизации, и чем меньше он основывается на собственных средствах, тем больше язык ему предоставляет построенного заранее, ему остается импровизировать только употребление, причем не все употребление, а только то, что в нем может быть единичного, эфемерного, так как общий систематический узус относится к устоявшемуся» (там же, с. 86). Понятно поэтому указание С. Карцевского на то, что «сдвиг, смещение грамматического знака либо по омонимической, либо по синонимической линии можно если не предвидеть, то по край ней мере зафиксировать. Но невозможно предвидеть, куда повлекут знак семантические сдвиги, смещения. Однако в области грамматики подразделения происходят всегда попарно, и две соотносительные значимости противополагаются как контрастные» (148, с. 89). С. Карцевский указывает на то, что следует сделать попытки в определении, «в какой конкретной ситуации и в зависимости от каких понятий значимость знака приходит к своей противоположности» (там же).

Так, в функционировании частиц можно выделить (относительно) статические и динамические аспекты, которые позволяют частице как лингвистическому знаку, оставаясь тождественным самому себе, изменять свои функции и значения, приспосабливая ограниченное количество языковых средств, не связанных жесткими свойствами, к бесконечному множеству конкретных случаев речевого выражения. Ориентация на данные свойства частиц, как думается, имеет те преимущества, что позволяет представить функционирование частиц на синхронном срезе языка как целостный процесс, при котором каждое отклонение от первичных значений и функций воспринималось бы не просто как факт, а как проявление общей закономерности, отражающей системный характер каждого языкового явления. Такой подход позволит, по-видимому, осмыслять частицы как живое, активное средство языка, структура которого нестатическая.

Подвижность — это общее свойство большинства субъективно-модальных частиц изменять первичные значения и функции в процессе их реализации. Подвижность выявляется на фоне некоторых «статических», первичных значений и функций частиц, относительно которых и наблюдаются процессы семантических и синтаксических преобразований (появление вторичных функций и значений). Естественно, что выделение статичных свойств в общем процессе функционирования является относительным, так как живой процесс функционирования предполагает динамику свойств. Но для того, чтобы достаточно объективно фиксировать изменения в значении и функциях частиц, нам надо располагать данными о неизменном в природе этого лингвистического знака (по С. Карцевскому).

Если рассматривать «малую» систему частиц и в целом служебных слов, в контексте «большой» системы языка, обнаружится их динамическое взаимодействие, наличие процессов самоорганизации, которые ведут к изоморфизму законов, действующих в различных областях систем (см. об этом подробнее: 407).

Одна из уникальных работ по изучению языка как живой динамичной системы — исследование Л.Ю. Максимова «Многомерная классификация сложноподчиненных предложений (на материале современного русского литературного языка)» (1971). Работа опубликована в 2011 году (Максимов Л.Ю. Многомерная классификация сложноподчиненных предложений. — Ставрополь — Пятигорск: СГУ, 2011). В названии классификации и докторской диссертации Л.Ю. Максимова нет термина «динамичная», но в устных сообщениях, лекциях, научных докладах, дискуссиях Л.Ю. Максимов вводил наряду с термином «многомерная» термин «динамичная» классификация. В автореферате диссертации он пишет: «. структурно-семантическая модель сложноподчиненного предложения оказывается категорией динамичной в отношении степени абстракции. Последовательное включение все новых и новых релевантных структурных признаков делает модель все более частной в структурном отношении и конкретной в семантическом.

Такое понимание модели принципиально отличается от понимания модели (формулы, схемы) как категории статичной, широко распространенного в современной синтаксической науке (см., например, работы Н.Ю. Шведовой о простом предложении и В.А. Белошапко- вой о сложном). Вполне понятное стремление дать конечный список моделей и универсальный набор признаков, из которых должны строиться любые модели, неизбежно приводит к абсолютизации какой-либо одной ступени дифференциации, к нивелированию специфических особенностей отдельных классов. Определенные преимущества имеет понимание модели как категории динамичной и при решении вопроса о границах грамматических значений (семантических характеристик) моделей и индивидуальной семантики (содержания) предложений, построенных по этим моделям. Если операции со статичными моделями предполагают обращение только к самым общим грамматическим значениям, то последовательная дифференциация моделей предполагает соответствующую дифференциацию грамматических значений, позволяет описать и более частные значения, вплоть до таких, которые связаны с получившими статус структурных признаков функциональными средствами и типизированными лексическими элементами (выделено нами. — КШ, ДП.). При этом,

думается, границы между грамматическими и лексическими (значениями) не только не утрачиваются, но становятся более явными, ибо приобретают реальный характер» (216, с. 11).

Важнейший методологический вывод Л.Ю. Максимова: необходимость при описании системы сложного предложения вообще и сложноподчиненного в частности учитывать функциональные признаки, типизированные лексические элементы, конечно, на низших ступенях многомерной классификации, тщательно отграничивая их от собственно структурных, каждый раз выявлять роль в организации сложного предложения (конструктивную и собственно функциональную). Таким образом, «структурно-семантическая модель сложноподчиненного предложения оказывается категорией динамической в отношении степени абстракции: последовательное включение все новых и новых релевантных структурных признаков делает модель все более и более частной в структурном отношении и конкретной в семантическом и наоборот» (там же, с. 10).

Динамический характер моделеформ, входящих в эту классификацию, обусловлен включением все более и более частных признаков — функциональных элементов (порядок частей, порядок слов, интонация, логическое ударение и т.д.) и типизированных лексических элементов, исчислить которые принципиально невозможно, но типологию их установить можно, да и сам инструментарий классификации позволяет постоянно фиксировать их и определять дополнительные оттенки значения, которые с их помощью образуются.

Таким образом, сложноподчиненное предложение, равно как и сложносочиненное, бессоюзное сложное предложения, предстает в описании как относительно открытая языковая система, обладающая набором инвариантных конструкций (типов придаточных) и большим разнообразием вариантов, список которых потенциально открыт, но с помощью иерархического введения критериев потенциально каждое придаточное с учетом функциональных и типизированных лексических элементов, которых огромное многообразие, может найти место на более низких ярусах абстракции по отношению к инвариантным, типичным. Введение в качестве доминирующего структурного критерия (к чему относится придаточная часть), а далее комбинированных (структурная и семантическая функции средств связи), наличие коррелятов, а потом уже применение семантических критериев (отношения между главной и придаточной частями) и на самом низком уровне абстракции функциональных, и далее типизированных лексических элементов позволяет не путать типы и подтипы многозначных придаточных, иметь достаточно четкие аргументы для этого, фиксировать живую жизнь сложного предложения.

Особенно ярко это проявляется в художественных текстах. Посмотрим, как функционируют сложные многозначные предложения в одном из самых значимых для русской литературы текстов. Как правило, многозначные придаточные являются конструкциями, выражающими сложную мысль, сложные душевные состояния. Являясь очень сложными «агрегатами» в структурном и семантическом планах, они становятся стилевой приметой в некоторых типах художественного текста. Мы обратили на это внимание, исследуя репрезентацию стиля барокко в прозе М.Ю. Лермонтова, в частности в романе «Герой нашего времени» (см.: 411).

В ходе исследования оказалось, что одним из важнейших репрезентантов стиля барокко в тексте М.Ю. Лермонтова являются частотно используемые конструкции с придаточными местоименно-союзными соотносительными. Именно они образуют рельефность, «складчатость» текста, характерную для стиля барокко, с «наростами», многозначным характером семантических и синтаксических функций. Это подтверждает мысль В.В. Бабайцевой о том, что переходные языковые явления по своей информативной и эстетической значимости гораздо богаче, чем типичные языковые явления. Отметим некоторые особенности функционирования такого рода конструкций в тексте.

Ж. Делез, ссылаясь на Г. Вёльфлина, метафорически отмечает некоторые материальные черты стиля барокко: горизонтальное расширение низа; понижение фронтона; низкие, изогнутые и выдвинутые вперед ступени; трактовка материи как совокупности масс и агрегатов; закругление углов и избегание прямого угла; замена округленного аканта зубчатым; использование травертина для получения губчатых или пористых форм, или для образования вихреобразной формы, каковые непрерывно наслаиваются «все новыми и новыми турбулентностями и завершаются не иначе, как на манер конской гривы или буруна; материя тяготеет к переполнению пространства и совмещению с потоком, тогда как сами воды распределяются на отдельные массы» (114, с. 9). Это метафорическое определение привело Делеза к выделению складки как концептуальной черты стиля барокко.

К общей характеристике барочного эстетического идеала относится «благородная сложность и беспокойное величие». Движение словесных масс, расчленение их и единение создает выпуклости и глубинные впадины, которые в результате дают рельефные формы, складки (Ж. Делез). Элементы множеств, которые создают семантические скопления и разряжения, находятся в состоянии отображения, то есть взаимного однозначного соответствия, что в результате приводит к наличию морфизмов — всевозможных отображений одного множества в другое, в результате чего возникает их гармония, то есть соответствие на разных уровнях и слоях в организации текста; это явление получает содержательные характеристики на синтаксическом, лексическом и морфологическом уровнях, первый из которых в данном случае является доминантным в тексте М.Ю. Лермонтова.

На протяжении всего текста повторяются конструкции с многозначными придаточными. Это, как указывалось, местоименно-союзные соотносительные придаточные, качественно- и количественно-определительные. Встречаются и другие разновидности придаточных усложненной семантики, но эти наиболее частотны.

Такого рода модели Л.Ю. Максимов рассматривал как многомерные и динамичные, абсолютно проницаемые для типизированных лексических и функциональных элементов. Эти предложения имеют сгущенную многоплановую семантику. «Местоименно-союзный соотносительный тип имеет контаминированный характер, занимает промежуточное положение между местоименно-соотносительными конструкциями и расчлененными конструкциями соответствующих типов. Отнесенность придаточной части, с одной стороны, к сочетанию количественного и количественно-степенного, количественно-качественного или (редко) собственно качественного коррелята со знаменательным словом, а с другой стороны, ко всему главному и типологически-конструктивный коррелят при союзном подчинении придаточной части создают противоречивый структурный механизм, порождающий не менее противоречивую семантическую продукцию — корреляционнораспространительные отношения, то есть как бы совмещение корреляционных (без сопоставления) и подчинительно-распространительных отношений» (216, с. 26).

Замечание о противоречивом структурном механизме и не менее противоречивой семантической продукции здесь очень важно. Приведем пример сложноподчиненного предложения из романа «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова: «И в самом деле, Гуд-Гора курилась; по бокам ее ползли легкие струйки облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная, что на темном небе она казалась пятном» (197, с. 281). В приведенном предложении повтор «черная туча, такая черная» сгущает степень проявления признака; придаточная часть наряду со значением степени признака имеет дополнительное значение следствия. Значение интенсивностных характеристик высокой степени проявления признака типизированными лексическими элементами: «черная туча» — «темное небо» — «пятно». Это значение поддерживается контекстом такого же рода синкретичными конструкциями. «Уже мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей, и перед нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье загудело, и пошел мелкий дождь» (там же). Предложение строится на контрасте «почтовая станция», «кровли», «приветные огоньки» — «холодный ветер», «ущелье загудело». Оно занимает промежуточную позицию между сложносочиненным и сложноподчиненным (уже. и когда). Придаточное имеет значение присоединительного, сочетая его со значением времени. Первая часть отягощена уступительным значением.

Все это усложняет как структуру, так и семантику предложения. Она является многослойной, и наслоение структурных и семантических признаков образует семантические «наросты», некоторые аномалии, которые скручивают текст, делают его усложненным, многослойным, образуют складчатость. Этому способствует активизация сенсорных модусов — зрения, слуха, в данном случае, температурных ощущений.

Такова же и следующая фраза этого же абзаца: «Едва успел я натянуть бурку, как повалил снег» (там же). Динамизм, основанный на контрастах, быстрая смена событий, скопление масс, буруны — все это признаки барочной эстетики. Придаточное предложение здесь также синкретично: взаимообусловленные части с придаточным времени осложняются значением следствия, причины («натянул бурку», «пошел снег»). Такого рода конструкции имеются в речи как автора, так и героев. «Да вот хоть и черкесы, — продолжал он: — как напьются бузы на свадьбе или похоронах, так и пошла рубка» (там же, с. 284). Временное значение придаточных осложняется значениями образа действия, следственным, условным. Эти значения, имеющие размытые границы, но уплотненную структуру, поддерживаются типизированными лексическими элементами со значением интенсивности: «как напьются бузы (на похоронах)» — «пошла рубка».

В характеристике Печорина: «Он был тоненький, беленький, на нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе у нас недавно» (там же). «. бывало, по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха» (там же, с. 285). Слова «не добьешься» — «начнет рассказывать» — «животики надорвешь» — типизированные лексические элементы, создают контраст, интенсивностные характеристики, наращение семантических признаков, эмоциональный подъем. «Казаки все это видели, только ни один не спустился меня искать: они, верно, думали, что я убился до смерти, и я слышал, как они бросились ловить моего коня» (там же, с. 290).

Описательности здесь противопоставлен набор структурных, синтаксических, семантических, лексических значений, которые создают внутренние уплотнения смысла и разнонаправленные стремительные движения текста наподобие бурунов. «— Меня! — крикнул Азамат в бешенстве, и железо детского кинжала зазвенело об кольчугу. Сильная рука оттолкнула его прочь, и он ударился об плетень так, что плетень зашатался» (там же, с. 292). Образ действия, степень действия настолько велики, насколько выразительно и следствие. Такого рода конструкции способствуют формированию устремленного динамичного порыва, того, что определяют как жест (dynamis), «восхитительный жест, передающий движение» (261, с. 154—155). Роль этого семантико-синтаксического жеста выполняют наряду с другими элементами, создающими рельеф текста, многочленные, часто асимметричные конструкции, имеющие тем не менее динамическую уравновешенность, конструкции с многозначными придаточными, сгущающими значения, разрывающими своими интен- сивностными накоплениями ткань текста. «.Григорий Александрович до того его задразнил, что хоть в воду» (197, с. 294). Степень, следствие, но все в преувеличенном, на первый взгляд, масштабе, отражающем внутренние драматические устремления текста. Идет постоянное сгущение, эмоциональный напор, вплоть до трагической развязки.

Что на земле, то и «на небе». Вот несколько зарисовок Гуд-Горы: «Вот, наконец, мы взобрались на Гуд-Гору, остановились и оглянулись: на ней висело серое облако, и его холодное дыхание грозило близкой бурею; но на востоке все было так ясно и золотисто, что мы, то есть я и штабс-капитан, совершенно о нем забыли.» (там же, с. 305). Еще одна панорама Койшаурской долины: «.вдали все те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что, кажется, тут бы и остаться жить навеки.» (там же, с. 306). «.направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки» (там же).

Яркий контраст, тем не менее выражающий реальные тектонические формы и массы Кавказа. И если в архитектуре барокко важно соотношение «пространство и масса», горы Кавказа вписываются в эту мощную динамическую природную модель скоплений и разряжений, грубых острых рельефов и таких же мощных впадин, которым в музыке барокко близко понятие аччакатур. Состояние героев, в частности Бэлы, также внутренне динамизировано: «.Бэла сидела на кровати в черном шелковом бешмете, бледненькая, такая печальная, что я испугался» (там же, с. 311). Очень интересны такого же рода конструкции, в которых наблюдается сгущение рационального и эмоционального: «Послушай, милая, добрая Бэла, — продолжал Печорин, — ты видишь, как я тебя люблю; я все готов отдать, чтоб тебя развеселить; я хочу, чтоб ты была счастлива. Он взял ее руку и стал уговаривать, чтоб она его поцеловала.» (там же, с. 300). «Я вам даю честное слово, что она будет моя.» (там же, с. 301). «А ведь вышло, что я был прав, Бэла! — сказал он: — ты знаешь, как я тебя люблю» (там же, с. 301). «.Казбич вообразил, будто Азамат с согласия отца украл у него лошадь.» (там же, с. 303). В главной части есть слово с рациональным элементом, означающим речь, мысль или восприятие: «видишь», «уговаривать», «даю честное слово», «знаешь», «вообразил». Придаточная часть связана с выражением чувства: «люблю», «поцеловал», «будет моя» и т.д. Это создает огромное внутреннее напряжение через контраст продуманного и того, что, как правило, не подвергается мыслительной упорядоченности — старание придать форму тому, чему форму не придашь. Сгущение рационального и эмоционального — гармония и дисгармония.

Стремление запечатлеть страсть, передавать аффекты всегда объединяло разные ориентации барокко. Это же мы наблюдаем и в тексте «Героя нашего времени». Но «страстное»

существование героев Лермонтова выражается не только в контрастах, сменах многоголосья (шума) и тишины, но и в таких внутренних наплывах, обнаруживаемых только при внимательном рассмотрении, которые выражаются конструкциями-агрегатами с «наращенными» структурными, семантическими, эмоциональными свойствами. Эти конструкции и есть важнейшие репрезентанты стиля барокко в художественном тексте М.Ю. Лермонтова.

Ж. Делез пишет: «Мир существует только в своих репрезентантах — именно таких, какие включены в каждую монаду. Это плеск, гул, туман, танец праха. lt;. gt; Микроперцепции или репрезентанты мира — это малые складки, тянущиеся во все стороны. lt;. gt; Малые перцепции, как и составные части каждой перцепции, суть перехода от одной перцепции к другой. Они составляют животное — или одушевленное состояние по преимуществу: беспокойство. Это «иголки», или стимулы, мелкие сгибы, присутствующие в удовольствии не меньше, чем в боли. Стимулы суть репрезентации мира в замкнутом пространстве» (114, с. 148). Данные конструкции выполняют роль перцепции («иголок», «стимулов», «сгибов», «складок»), они связаны с репрезентацией стиля Лермонтова-художника, который во многом как раз художник барокко.

Теория многомерной и динамичной классификации сложноподчиненных предложений Л.Ю. Максимова направлена не только на описания языка, но и на выявление его возможностей в процессе внутренней саморегуляции. Характерной чертой таких теорий является то, что в процессе описания языковой подсистемы учитываются все возможные точки соприкосновения данной подсистемы со средой, то есть с элементами других систем, и рассматриваются все возможные предпосылки для учета этого взаимодействия. Взаимодействие системы и среды направлено на реализацию той или иной функции языковой единицы. Как отмечает А.В. Бондарко, «предложение включается в более широкую систему связанных друг с другом синтаксических конструкций, где все элементы, взаимодействующие с данной частной синтаксической системой, представляют ее среду» (43, с. 15). Создание теорий с установкой на учет разноуровневых факторов взаимоотношения системы и среды позволяет фиксировать наиболее сложные структурно-системные образования.

Мы смотрим на язык через ту классификационную сеть, которую способна дать нам теория. Установка на многомерность и динамичность в описании языковых единиц позволяет определить изменения моделеформы предложения на синхронном срезе языка и зафиксировать их на разных уровнях абстракции относительно проницаемости их типизированными лексическими и функциональными элементами. Можно сказать, что задача поиска адекватного инструмента для описания сложноподчиненного предложения была выполнена. Мы рассматриваем язык в его реальной и потенциальной возможности, вероятностно: все новые и новые измерения языка открываются в различных, в том числе и художественных, системах, их взаимодействии.

Источник

Видео

Свободный формат / Язык - это конструкт или живой организм? // 12.11.19

Свободный формат / Язык - это конструкт или живой организм? // 12.11.19

§1 "Что такое живой организм", Биология 5 класс, Сивоглазов, Плешаков.

§1 "Что такое живой организм", Биология 5 класс, Сивоглазов, Плешаков.

КАК НАМ ПОДМЕНИЛИ ЯЗЫК. 10 СЛОВ С ПЕРЕВЕРНУТЫМ СМЫСЛОМ

КАК НАМ ПОДМЕНИЛИ ЯЗЫК. 10 СЛОВ С ПЕРЕВЕРНУТЫМ СМЫСЛОМ

Язык предупредит вас о болезнях! | Как диагностировать состояние организма по языку?

Язык предупредит вас о болезнях! | Как диагностировать состояние организма по языку?

Биолог Марков объясняет разные теории эволюции // Наука против

Биолог Марков объясняет разные теории эволюции // Наука против

Язык и сознание. Татьяна Черниговская

Язык и сознание. Татьяна Черниговская

Биология 5к "Живой организм" §8 Великие естествоиспытатели

Биология 5к "Живой организм" §8 Великие естествоиспытатели

Если бы еда была человеком!

Если бы еда была человеком!

Общие свойства живых организмов. Видеоурок по биологии 9 класс

Общие свойства живых организмов. Видеоурок по биологии 9 класс

Путешествие к истокам вкуса

Путешествие к истокам вкуса
Поделиться или сохранить к себе:
Добавить комментарий

Нажимая на кнопку "Отправить комментарий", я даю согласие на обработку персональных данных, принимаю Политику конфиденциальности и условия Пользовательского соглашения.